Весна

Почувствуешь – земля полна
вдруг забродивших вод.
Льёт располневшая луна
и молоко, и мёд.

И ночь расслабленна, нежна,
тиха, но слышно, как
дыханьем топит снег она –
повсюду – кап,
кап,
кап…
Корней неспящих переплёт,
как жаль, не видишь ты,
но знаешь – молоко и мёд
пьют маленькие рты.

Последние часы, аврал –
природе не до сна.
Ложись, уткнувши нос в февраль –
проснёшься в март. Весна.

Полине

Собака спит на байковых коленках –
пижама из фикспрайза «всё по сто».
Ты, запинаясь, выдаёшь нетленку –
я чувствую и зависть, и восторг.
Какого Пастернака, святый Боже,
и за какие тяжкие грехи?
Я, вроде бы, не бесталанна тоже
и тоже, вроде бы, пишу стихи.
Но то, что ты сейчас вливаешь в уши,
калики перехожие поют.
Ты медленно выкручиваешь душу
свою, а заодно ещё мою.
Дымит полено в маленьком мангале,
ещё один сентябрь кладу в архив.
Стихи твои ни разу не солгали.
И потому, действительно, стихи.

Анна Ивановна

Маленькая была, но запомнилось это мне:
каждую зиму в один из морозных дней,
когда бельё на верёвке стояло колом,
Анна Ивановна выходила на улицу голой.
И с неподвижным взглядом двигалась в никуда.
Помню, на кухне громко текла вода.
Бабушка всё бросала и, схватив одеяло,
хлопнув дверью, за Анной бежала.
Или соседка Тая, или сосед дядя Коля –
кто первый заметит.
А та шла в поле.

В нашем посёлке её историю знали все.
Анна Ивановна так уходила в снег.
Бабушка рассказала.
Немцы согнали раздетых в холодную баню
и подожгли. Птичье окошко.
Выбралась только Аня.
Кем-то подобрана, чьим-то теплом согрета
старая-старая девочка.
Был сорок третий.
Вот из него она и брела в восьмидесятый,
мимо домов, сквозь прозрачные палисады.
Маленький, тихий посёлок. За двухэтажками поле.
Белое-белое. Голое. Аж до боли.

Иллюстрация