Улитки

Сегодня, я не знаю, почему,
Дождит из глаз. Купаясь в стылых лужах,
Мой город погружается во тьму,
Радаром фонарей не обнаружен.

Так на моей окраине темно,
В домах ещё не зажигали окон.
Вдоль улицы моей проволокло
Промокший холст из дождевых волокон.

Забил ливнёвку этот смятый холст,
Кружится лист в её водовороте,
Улитки виноградные из хост
Изъеденных повыползали. Вроде,

Природа рада этому дождю.
Но соляных следов в моих подглазьях
Природы я сегодня не пойму.
Опять плутаю в дебрях непролазных

Своей тоски. Какую-то вину
Опять я чувствую. Но перед кем, не знаю.
И в эту боль сердечную, во мглу,
Я, как улитка, медленно вползаю.

Мазь Вишневского

Кому я вру! Ведь ты возник случайно -
Из марева вечернего перрона,
Из толщи слёз, из моего отчаяния
И из непоправимого урона,
Нам нанесённого (одним прощальным взмахом)
Уехавшим тогда бесповоротно
И вскоре обернувшегося прахом.

Он ехал, проницал безвестных станций
Тьму заоконную; подрагивая мерно,
Вагон качал его, качал - и с верхней полки
Свисала неиструженная кисть,
Не знавшая иного инструмента,
Как шариковой ручки шестигранник
Или патрон бумажный папиросы,

Про шестиструнку вспоминать не станем,
Он струны мастер был порвать известный
Доверившейся брошенной души.
Твоей, конечно. И моей, понятно.
Натянутых от этого перрона
До станции прибытия, звеневших
И лопнувших в районе Сортировки.

И завитки оборванных двух струн -
Допустим, "ми" твоей, моей - повыше -
Сцепились в стылом воздухе осеннем
И будто плоскогубцами замкнулись
В пять завитков шипастых на колючке
Волос из стали низкоуглеродной,
Обвившей тесно города пространство,

Чтоб нам не сметь и думать о побеге,
В периметре остаться и впаяться
Друг в друга и погоней не тревожить
Того, кто уезжал бесповоротно,
Навстречу скорой незакатной славе,
Которую, известно, покупают
Одной ценой. Навстречу скорой смерти.

Любовью ли назвать тоску перрона,
Лютующую, липшую к подошвам,
Лудившую открывшиеся раны?
Любовь ли ложью застилала ложе
И холодила сквозняками спины,
Опасно обращённые к дверям,
Тогда как лиц заплаканные окна

Светили тускло в непроглядность ночи,
Доросшей до шестого этажа,
Куда не досягали ни витрины,
Ни фары, ни фонарные столбы,
И до чего не нисходили звёзды,
Ни стробоскопы гулких самолётов -
Гирляндами ночных авиарейсов.

И вот - любовь, кофейный суррогат
В титанах булочных. Спешащим к первой паре
Заменит он французский поцелуй,
Язык во рту и мёртвого поднимет -
Как кофе обжигающий глоток
Взведёт на эшафот седого дня,
Возжаждавшего свежей юной крови.

Любовь. Чужая лайба на штанах,
В цеху подпольном сшитых самостроках.
Любовь. В бутыль залитый самогон,
Окрашенный корою из аптеки.
Подделка смерти. Смерти псевдоним.
Пустое слово. Просто карамелька.
А он уехал.
Пластырь друг для друга -
Вот кто мы.
Мазь Вишневского на ранах.

Время твида

Приходит время твида и джинсы,
Сдаются сланцы натиску кроссовок,
Октябрь откалибровывать Весы
Всё не приступит, солнышко спросонок

Всё не находит в лиственном шкафу
На дальних полках подходящий колер,
Не попадает в нужную графу.
И гроз осенних рыжий мотороллер

Расфыркался и мимо пролетел,
В предснежную российскую глубинку,
Где, говорят, синоптик углядел
На тротуаре крохотную льдинку.

О, милая! Как я тебя ждала,
На сумерках настоянная осень!
Пусть плотной вязки пасмурная мгла
Себя на плечи города набросит.

В жаровни ссыплет глянцевый каштан
И пенкой виноградного варенья
Прикроет воздух, сух и голоштан,
Воскресный день осеннего творенья.

Закутаемся в шарф его костров,
Рассядемся у очага заката
И опьянеем и от тёплых слов,
И от гитарных песенок патлатых.

А там, глядишь, подтянется октябрь,
Вопьётся в губы города засосом.
С последних слив нектар своруют осы.
И скумпии зажжётся канделябр.

И поползёт вдоль улиц аромат
Айвы созревшей и стручков гледичий.
И будет город сумасшедший рад
Покровским свадьбам – так велит обычай.

Илл.: Александр Панюков