До краёв тобой

Опять, как штык, стоишь ко мне спиной да Винчи,
Перебирая тайны фурий карандашных.
Мне до мучительных мурашек станет страшно
Неочевидность полусна преувеличить,

Когда ты взор как рваный невод бросишь в ночь,

И та, кто знает больше, обернётся птицей,
И море верой в сказку всколыхнёт пенаты...
И может даже мы с тобой не виноваты
В соблазне громом в ясном небе разразиться.

И я тебя до пробуждения не прочь

Неадекватно считывать, как соль морскую
В рифлёной зыби считывать умеют звёзды...
Ведь тайное стать явным рано или поздно
Должно, как я должна понять о чём тоскую,

Когда твоя Джоконда кажется живой.

Ты сделал выбор снится по ночам безлунным.
От посторонних глаз скрывает встречи дымка.
Чернеющий каньон руками ледяными
Качает в пелене рассвета нашу юность.

И сон во сне наполнен до краёв тобой.

На сказочном каноэ

С тобой на россыпь ярких звёзд в пол неба посмотреть,
Как вдоль потоку времени в медлительном каноэ
Застыть заворожёнными на краешке прибоя,
Укутав плечи в сладко пахнущий корицей плед.

Ты скажешь мне: «Какое море? За окном зима
Укрыла белым снегом здешних тротуаров тайны,
И робкий кот с соседнего подъезда неслучайно
Ныряет в тень заснеженной акации плашмя».

А я скажу, что сказка сплошь и рядом, посмотри!
Луна оттосковала по сочельнику и святкам,
И чешет свет серебряных волос густых и гладких,
И глаз с неё не сводят расписные снегири.

Пусть за стеклом мороз, а синева небес кипит
Огнями, волшебством и эхом вёсен скоротечных,
И будто бы на краешек каноэ сел кузнечик,
И на хрустальной скрипке морю исполняет хит.

Бескрайнему, с цепочкой легендарных барж в порту,
Наполненных, как сундуками с верой и надеждой,
Так и с любовью, и на краешке прибоя, между
Реальностью и сном к твоим рукам я припаду.

Молчать и слушать, как прибой смывает соль истом;
Кузнечика во фраке, родом из большого лета,
И вопреки недремлющей беде в покой одетой
Не думать ни секунды этой ночи о плохом.

В потоке времени тонули правды и мечты,
Менялись сны, как медная листва на снежный хаос...
Но ты со мной, а значит, я с любым теченьем справлюсь,
На сказочном каноэ, хочешь, в несравненный Крым?!

Ложится первый снег за тридцать зим

Прошедших тридцать зим цвела герань
У маяка на краешке прибоя,
Горели звёзды сказкой неземною,
И, как глинтвейн, твой поцелуй был прян.

Скамейка уходила лодкой в синь
Расплёсканных небес на глянец моря,
И падший ангел с устоявшим спорил
О том, что божий свет для всех един.

Сливались голоса в пчелиный рой
Немой вселенной, вспыхнувшей харизмой,
И, прибранные тьмой к рукам, так близко
Ещё не подходили звать с собой.

Теперь же недосказанностью слов
Витает в грешном воздухе надежда,
Что наш маяк продолжит, как и прежде,
Гореть вне наступивших холодов.

Ложится первый снег за тридцать зим
На лепестки затворницы-герани,
На краешек прибоя, подохранный
Причиной, по которой мы грустим.

И даже если стать спиной к беде,
Закрыть руками уши, вниз ресницы,
Нам разве перестанут лица сниться,
В которые беспомощно смотреть

И сладко, и мучительно тепло...
Снежинки превращаются во вьюгу,
Мы словно вечность были друг у друга,
И эту вечность всё вокруг цвело.

Глянь, белый снег как чистая тетрадь
Следами у обрыва вновь исписан,
Здесь тридцать лет играют в прятки лисы,
А мы с собой не можем совладать.

Зима досталась дорогой ценой,
Потерями снег призрачный оплачен,
И небо стало на родных богаче...
Душа покрылась коркой ледяной.

Полуночно-синий сплин

Я поднималась. Я росла
над пропастью наскальной вишней.
Внизу качались зеркала
Реки, взволнованной излишне
Каньоном стылой тишины,
Бездонным небом в мутных пятнах,
И полуночно-синий сплин
Меня хранил, берёг и прятал.
Зияла бездной чернота,
Являлся хаос вечной ночи.
Край склона — это ли, когда
Паденье вниз нутро щекочет?
Снимала звёзды я с ветвей
И отпускала в небо слёзно.
Стоять мне было всё трудней
На неустойчивом утёсе.
Но я держалась. Я росла.
Вишнёвый дух сплетался с камнем.
И лишь таинственная мгла
Манила пуще в бездну кануть.
Зачем противиться судьбе?
Всю жизнь цепляться корнем в глыбы?
Когда и милый свет не бел,
И страх стежками ночи выбит.
И эта тьма уже внутри
Кипит желанием заставить
Впитать шершавостью коры
Спасение из гладкой яви.
Один момент, и всё — конец.
Один момент, и всё — начало.
А звёзд в большой реке не счесть,
А над обрывом — сосчитала.

Такое синее

Зимой что может быть теплее тишины?
Когда и снег окутал тёплым фетром город,
и ты у старого окна всё так же молод,
как полумесяц в синей дымке неземных
границ,
невидимых порогов,
блиндажей...
Зима течёт по венам оперой Сальери,
а ты оттаявшей душой в надежду веришь
под белый снег,
что льётся с неба всё нежней.

Прошло сто тысяч холодов с морозов тех,
когда мы разминулись на распутье жанров.
Ты вспомнишь обо мне сейчас, и станет жарко
смотреть в окно на тихий невесомый снег.

Я не твоя
ни тайна, ни мечта, ни явь.
Но между нами небо снегопадом дышит,
такое синие, что я хочу услышать,
как ты молчишь,
ладоней жар к стеклу прижав.

Ещё одна зима на стыке двух минут...
Безумство с нами никогда не повторится,
и молча ввысь взлетают с наших окон птицы,
как будто в клювах зовы душ богам несут.

Прошита грусть кроше созвездий ледяных...
Смотрю в окно, а вижу глаз твоих озёра,
и сердце с молчаливым снегопадом спорит
о том, что может быть теплее тишины.

Межсезонье

Не осень. Межсезонье прорастает из тоски
И требует внимания к бессолнечному небу,
И где бы в ноябре туманном робкий след твой не был,
Я слышу в ворохе листвы знакомые шаги.

Привет... Оберегаемый дождями вздрогнул сквер.
На мокрых фонарях пропитан серый глянец грустью.
И поделилась бы с тобой своей печалью, Хьюстон,
Но неделимой нотой блюз разлуки льётся вверх.

Под траурным зонтом старуха кормит голубей.
За кружевными шторами из синих ягод тёрна
Колючим снегом за живое каждый голубь тронут,
А я не снегом, а ладонью бережной твоей.

И не зима, не осень мимолётным взглядом в высь
Толкает в лужи, в чьей нелепой власти целый город...
И снег, как тысячи дождей назад, о прошлом вторит,
А я с тобой хочу по лужам в никуда пройтись.

Словами тают хлопья в межсезонный час пути,
И ты почти со мной идёшь по городскому скверу,
Как белый снег, как много снега в полумраке сером,
И так же таешь, не успев дослушать до «прости».

Илл.: Дмитрий Левин