***

Я слушаю Рахманинова стоя.
Потом сажусь и выключаю звук.
И взгляд проносит мысли сквозь обои
куда-то в детство...

                              Будто наяву
я окунаюсь в дни цветные эти,
где в целом мире нет страшнее слов:
"Достаньте листики двойные, дети.
И уберите книжки со столов..."
Там взрослым стать хотелось поскорее,
примерно так же, как сейчас — туда.

Я в зеркале лицо себе побрею.
И вроде бы моложе. Как бы да.

Плетётся время сонною коровой,
жуёт траву как будто важных дел.
Опять проспал — всё ты! — приснилась снова.
Обидочный клубочек потолстел.
В тебя, как в крайность лютую, впадаю.
День-передень. И снова. И опять.
И вот потом не видимся годами.
Так не моря же! Что же волновать...

Включу. Играй, Рахманинов, погромче.
А выключу, так всё равно — играй!

Стою. Готов. Вези меня, паромщик,
за это море. В волны через край.

***

Снег падает и тает на лице.

Глаза закрою — ты — вот так вот — сразу.
И смотришь так, как смотрят сквозь прицел.
И говоришь — уносит ветром фразы.
Но я не парюсь.
Сказано тобой —
не париться. Не парюсь, как ни странно.
Какой-то удивительный покой
в меня вцепился — будто бы капканом.

Так и живу, читая по губам
твоим — стихи, что сочиню не скоро.
Трещит воображение по швам,
А под ногами убегает город.
Дома, неулетевшие грачи,
коты в дворах, нытьё в голеностопах.

Скажи ещё хоть что-то.
Не молчи.
Иначе этот снег меня утопит.

***

Выпал снег, потом растаял:
так у снега много дел.
Потихоньку жизнь простая,
будто каша на воде,
где комочки как кавычки,
что снега позаметут,
чтоб ни к чёрту на кулички,
ни кукухою ту-ту.

***

Чёрный чай обжигает губы,
но, как-будто, на вкус неплохо.
Осторожно, чтоб вдруг не грубо,
убираю с лица ей локон.
Не касаясь нелепой плоти,
чёрный чай обжигает душу.
Чёрный чай её глаз напротив
растворяет меня и рушит
в здравых смыслах — как-будто здравых —
монолитный бетон опоры...

Ветер в шторах, как будто в травах.
Или в травах, как-будто в шторах.
Или это уже не ветер.
И не помнится — что в начале...

На столе у окна в буфете
позабыты две чашки с чаем.

Памятка

Расслабляйся, строка.
Целину шебутных шевелюр,
лютых лысин — не нам
распахать — мы к труду не готовы.
..................................
Побежит таракан.
Рефлекторно его раздавлю,
понимая, что сам
по себе — он достаточно клёвый.

Отругаешь меня.
(Таракана ей, видишь ли, жаль!)
Но помиримся после.
И выключим свет на неделю.
Затеряется в днях
насекомая наша печаль,
улетая за поле
пернатой дорогой апреля.

И покатится так,
как под горку на велике, жизнь,
чикчирикая с нами
на солнце — тепла его ради.
..................................
Таракан — вот дурак
дохлый — памяткой счастья лежит —
передавлен стихами
в забытой на полке тетради.

***

Ружьё висело на стене.
Ружьё ржавело.
Оно не чеховское, не
в трактовках дело,
и Че Гевара не палил
по Чебурашке,
но поживали, как могли,
в стволе букашки.
Паук приплёл к прикладу сеть
и ел помалу.

Ружьё висело. Чтоб висеть.
И не стреляло.

***

Дождь идёт — напишу о дожде.
Я достаточно глуп,
чтоб писать обо всём.
И о всплеске ненастной погоды.
В бородатом привычном нигде —
в этом мрачном углу —
ветер мысли пасёт,
тучи в небе шагают в походы.

А дождю всё равно, что писать.
О тебе. Обо мне.
О себе и о нас.
Он напишет хоть тысячу жизней...
А наутро — на ветках роса,
солнце, тень на стене.
В нашем здесь и сейчас
о вчерашнем дожде расскажи мне.