Как бы то ни было, это вердикт небезоснователен. Высоцкий влиял не только на молодёжь, но именно для неё имел огромное значение и был «своим». На «первый-второй» (одна из известных песен Высоцкого) рассчитывались многие граждане Союза. Даже спустя десятилетия Высоцкий не оставлял шанса обойти его творчество. «Неистовый, циничный, рвущий глотку, он по-прежнему остаётся современным. И даже обретает со временем то, что мы сами теряем» [16], – говорил о нём в 2001 году Александр Проханов.

 Но мог ли тогда думающий, образованный советский гражданин, даже подверженный юношескому максимализму, из-за голоса поэта-песенника «перенастроить» свои взгляды? Или же смыслы Высоцкого были «тяжёлой артиллерией», по сравнению, к примеру, с лёгенько-ироничной программой «Фитиль», выходившей с начала 60-х и не косвенно, а явно высмеивающей бытовые ситуации, экономические отношения и другие сферы жизни советского бытия?

Сатира «Фитиля» была не более патриотична, но имела успех долгие годы, в целом, как и Высоцкий. Быть может, доброе лицо Евгения Леонова делало всё действо более наивным? Ну, или же Сергей Михалков, один из авторов гимна СССР, двигающая сила программы, был слишком «тяжёл» для громкой критики и запретов – вопрос.

К слову, Михалков-старший в сознании людей Союза, что логично, атеист или агностик. При этом, уже в зрелом возрасте, он всё же был приобщён к вере, хоть громко этого и не заявлял: «Но есть очень важные эпизоды на его жизненном пути, которые свидетельствуют о том, что вера у него всегда была, даже тогда, когда она находилась под толстым слоем идеологических напластований. Имею в виду его визит на Афон, в то время, когда еще никто из нашей страны туда не ездил. Это было очень важно, важно потому что он, как депутат, как Герой социалистического труда имел тогда безусловный вес у советской власти. Те правильные нужные слова, которые Сергей Владимирович услышал от афонских монахов, он принёс, вернее, сумел донести и до руководства нашего государства. Отчасти благодаря этому, и неустанной заботой нашей Церкви, прежде всего, конечно, митрополита Никодима (Ротова), слава Богу, не кануло в лету наше присутствие – Русской Православной Церкви – на Афоне. Тогда был спасён, в буквальном смысле, Пантелеимонов монастырь. Посещение Афона – одна из важных вех на духовном пути, на пути веры Сергея Владимировича Михалкова» [13].

Возвращаясь к Высоцкому, стоит отметить, что и он напрямую в религию, в православие не уходил, но протоиерей Михаил Ходанов находит в нём зерно верующего человека: «Владимир Высоцкий, храня в себе генотип многих поколений предков-христиан, прекрасно понимал, что есть мир духовный. И Бога он, несомненно, признавал. Вместе с тем, будучи человеком нецерковным и страстным, отличаясь максимализмом в отношении к жизни, ощущая трагедию жизни и смерти, он мучился и страдал от разрывавших его вековечных проблем, которые безуспешно пытался решить сам, без опоры на христианские законы духовной жизни. Страшная соцсистема скрыла от него, как и от миллионов других его соотечественников, выстраданную тысячелетней историей православной России правду о Боге. В потаённых глубинах его сердца, как и у большинства из нас, были перемешаны свет и тьма. <...> Наверняка он и неложно каялся в сердце своём, и тайно проливал слезы как из-за собственных ошибок, так и из-за нанесённых ему обид. “Я видел, наши игры с каждым днем // Все больше походили на бесчинства. // В протоках чистых по ночам тайком // Я отмывался от дневного свинства…” (“Мой Гамлет”). Просто он был сильный человек и на публику свои страдания не выносил. <...> Вместе с этим поэт совершенно не выносил чужой боли – от неё он мучился и метался. Вид больного человека и тем более его кончины неизменно вызывали у него чувство глубочайшего потрясения. Прикровенно за этим, несомненно, стояли тревожное памятование им своей собственной неизбежной смерти и неготовность примириться с ней, признать неотвратимость земного конца» [12].

Высоцкий был христианином, быть может, и без крестика на груди, но с принципами в душе. Мораль была религией Высоцкого, и в ней он видел высшую силу. В подтверждение слов протоиерея Михаила Ходанова о христианском начале советского песенника вспомним выдержку из книги журналиста Николая Андреева, автора биографических материалов о Сахарове и Горбачёве. В книге «Жизнь Высоцкого» автор рассказывает историю, как Владимир Семёнович увидел выливающийся из самосвала раствор, обогнав машину, Высоцкий отчитал водителя: «Водила отмахнулся: “Да пошёл ты куда подальше. Мне до фонаря!” Высоцкий несколько дней не мог успокоиться, изливал возмущение всем и каждому: “Ну почему так?! Почему всем всё равно? И что хорошего у нас может быть при таком отношении?”» [1].

При этом Высоцкий и для «правых» – русских, воцерковлённых – людей, не совсем понимаем. К примеру, статья с платформы «Живой Журнал», написанная Ярославом Головиным в 2007 году, отражает его явное недоумение фигурой Высоцкого в культуре. Он удивлён, что память о Высоцком жива. Он понимает, что «оказывается, кто был для “народа”, для самых дальних концов империи символом если не диссидентства, как открытого противостояния системе, то уж точно символом инакомыслия и свободомыслия. Никакие меморандумы Сахарова и Хроники текущих событий до Махачкалинского мединститута не доходили, а песни Высоцкого доходили. <...> Сатиры у Высоцкого по отношению к “народу” явно больше, чем восхищения. В русской литературе и не только это давняя традиция – идеализация “простого человека”, не испорченного городом, цивилизацией, образованием. Высоцкий очень хорошо знал цену “простому человеку”, да ещё советскому. <...> Важно то, что Высоцкий в своих песнях о войне не делает никаких конъюнктурных выводов, как Евтушенко в песне “Хотят ли русские войны?”. У Евтушенко ведь эта его песня – поэтическое выражение советского лозунга “СССР борется за мир”. Евтушенко здесь “солдат, что под берёзами лежат” заставляет свидетельствовать о миролюбивой политике СССР. Вообще, Евтушенко как-то принято считать поэтом-антисоветчиком. Притом, что он писал и про Братскую ГЭС, и про Кубу, и много чего ещё. Мне кажется, что во уровню антисоветскости (нормальности), он в подмётки Высоцкому не годится. <...> И тут он сын своего времени. Родина – мать, и нет ничего хуже, чем бросить свою мать и т.д. Причём сам Высоцкий немалую часть года проводил в Париже. Но цвет паспорта для него имеет такое большое значение. Хотя, вполне вероятно, для Высокого главное было то, что уехав “насовсем”, он автоматически закрывает себе дорогу обратно. В любом случае, в современных условиях этой проблемы у Высоцкого точно не было, да и слухи бы такие не могли возникнуть» [4].

Спустя почти двадцать лет, конечно, нельзя не иронично воспринять слова о «цвете паспорта» Высоцкого, который, при всей любви к прогулкам в Париже с Мариной Влади, вряд ли думал устроить там «голую вечеринку» в разгар СВО и прикупить новый замок в Израиле, как сейчас поступают наши звёзды разных мастей и валют. А сравнивая с Евтушенко, автор ставит себя немного ниже самого Евгения Александровича, точнее сказать, под него, считая нескрываемое восхищение «настоящего русского еврея» Евтушенко самим Высоцким, видевшем в нём своего идейного собрата, видимо. Закольцевались.

Более широкую известность как «ненавистника» Высоцкого получил Станислав Юрьевич Куняев. Его статьи, посвящённые Высоцкому, в сети уже не найти, но вот отзывы, рецензии и критику вполне возможно. Мария Попова в статье 2023 года пишет: «Одну из “разоблачающих” статей написал Анатолий Гладилин – “Крик завистника”. Автор с ядовитой неприязнью называет Куняева “сереньким поэтом, которого выдвинули за примерное поведение, за "идейную преданность”. Он приводит несколько цитат из статьи “От великого до смешного”, подчеркивая зависть поэта к Высоцкому, приравнивая творческих деятелей как Сальери и Моцарта. Гладилин также подчеркивает, что завистливый взор Куняева не остановился на барде: “Основной удар Куняев направил против Высоцкого, но в его статье достаётся и Ахмадулиной, и Евтушенко, и Вознесенскому, и вообще всем поэтам шестидесятых годов, благодаря которым, поэзия приобрела такую невиданную популярность в Советском Союзе”. В ответ Гладилину хочется сказать, что любой литературный деятель должен рассматриваться комплексно. Это значит: критики затрагивают не только жизнь и произведения поэта или писателя, но и оценивают общую литературную среду, взгляды, позиции и мнения, в которых он находится. Ведь зачастую эти факторы влияют на формирование и становление любого творческого человека. Поэтому неудивительно, что от Куняева “досталось всем”. Также чувствуется острая необходимость порекомендовать Гладилину прочитать книгу Станислава Куняева “К предательству таинственная страсть...”, где подробно отображается тема “шестидесятников”» [11].

Куняева обвиняли не только в «охаивании» Высоцкого, но и в откровенном разжигании ненависти к песеннику. Забегая вперёд, когда Высоцкого не стало, «лебединой песней идеологического отдела ЦК в 1983 году стал проект под названием “могила майора Петрова”. За одну ночь она была сооружена по соседству с могилой Высоцкого и кем-то затоптана. Главный редактор журнала “Наш современник” Станислав Куняев выступил с гневной публикацией о вандализме поклонников Высоцкого. И призвал запретить неорганизованный доступ к могиле барда. Теперь Куняев признается, что его заставили раскрутить эту “фальшивку”» [8].

Сам Кунев в 2010 году комментировал эту историю так: «В июльском номере журнала “Наш современник” вышла моя статья “Что тебе поют. Полемические заметки о модном в культуре”, где я попытался проанализировать явления массовой культуры. Речь зашла и о Высоцком, и о той самой могиле, затоптанной его фанатами. “Я не могу себе представить, чтобы поклонники Блока, Твардовского, Заболоцкого или Пастернака могли позволить себе из любви к своему божеству равнодушно топтаться на чужих могилах”, – таким был мой вывод. Ни слова о причастности к Высоцкому в ней больше нет!... В результате случился грандиознейший скандал. Высокие партийные инстанции, редакцию журнала завалили подметными письмами возмущённые поклонники Высоцкого. Но признаюсь как на духу: никакого подлога я не совершал, ничей заказ не выполнял, нигде не признавался, будто меня “ЗАСТАВИЛИ раскрутить какую-то фальшивку”. Да, и каяться мне не в чем. Выступал я не против Высоцкого, а против стадного культа по отношению к нему. Писал, как говорится, по велению сердца» [8].

Мать Высоцкого также вспоминала, что, как только они заметили могилу, стали приглядывать и за этим неизвестным человеком, поправлять и класть цветы. Вряд ли Нине Максимовне после потери сына был смысл врать, тем более именно это её признание было не на руку противникам Куняева.

В ответ на обвинение Куняева в «зависти» Высоцкому, он приводит пример стихотворений Высоцкого, оценивая их как не совсем достойные для исполнения одной из целей советского творца – стать членом Союза писателей и быть признанным литератором. В этом не помогли ни Рождественский, ни Ахмадулина, ни Евтушенко. Дружба дружбой, как говорится...

В ходе беседы с Владимиром Бондаренко Станислав Куняев, реагируя на недоумение Владимира Григорьевича по поводу отсутствия поддержки «левой» стороны Союза вроде как их «собрату», отвечает: «Его тянуло к либеральному направлению, и от этого никуда не уйдёшь. Но его сотоварищи, те же Евтушенко и Рождественский – были уже людьми массового искусства. И они, может, не отдавая себе отчёт, понимали, что это ненужная им конкуренция. У нас, в нашем русском поэтическом стане, мы всегда были рады любому таланту, который рождается на наших глазах. Мы были рады Рубцову и, как могли, помогали ему, я был рад Шкляревскому, мы были рады Передрееву, Борису Примерову, молодым талантам. Привечали, как могли. Нам было радостно и приятно, потому что это говорило о творческой энергии русской души. В нашем коллективном сознании каждая добавка, каждый новый талант – это наше общее дело. А у них тогда уже были рыночные отношения. <...> Думаю, что и Вознесенский, и Евтушенко – весь этот круг – как бы снисходительно относились к Высоцкому и его желанию печататься. У тебя уже есть своя слава, своя сфера популярности, не лезь к нам. Это – наше. Наша ниша, наш кусок хлеба. Ты здесь нам не нужен. Ты не брошен. Ты не одинок. У тебя есть все. Но ради твоего тщеславия литературного внедрять тебя в нашу сферу мы не хотим, и не позволим…» [9].

Куняев видел в Высоцком хорошего актёра, способного лишь играть роль поэта, а не быть им. Актёрство с поэзией было несовместимо в глазах Станислава Юрьевича. И при том, что Куняев всё же признавал таланты Высоцкого, не отрицал в неком смысле и своё очарование ранними его работами, где была и душа и «ненадуманность», он откровенно выражал своё мнение о том, кого врагом точно не считал: «Я всегда чувствовал в его манере исполнения пережим, истерическую ноту, неестественность ора. Не пение, а крик! Я же не знал, что он сидел на наркотиках. Такую страстную ноту может давать только наркотическое возбуждение. Эстетически и как явление крупной поэзии, книжное в том числе, я Высоцкого никогда не воспринимал. Чувствовал, что это явление массовой культуры. Но когда наша интеллигенция, как бы желаю примкнуть к народу, начала приравнивать его к Пушкину, Ломоносову и даже Шаляпину, тут уж у неё всякое чувство меры пропало. Воевал я и воюю не с Высоцким, а с идиотизмом, созданным вокруг его имени. Зачем делать из него дешёвый культ?» [8].

Также Куняев не раз говорит о Высоцком как о человеке именно того времени и места, где он существовал. В словах Станислава Юрьевича акцент смещается скорее на «роли», которые нужно было сыграть, сделать это умело и, возможно, где-то даже нарочито: «Как и его время, он сам был с громадным сумбуром в голове и в душе. Он хватался за все, что его окружало. Что интересовало народ, то входило в его артистическое сознание. Он мог быть и русским патриотом. Мог быть русским диссидентом. Можно какие-то его песни включить в обойму, обязательную для еврейской либеральной элиты. Каждый может найти для себя какие-то песни Высоцкого, близкие ему. Созвучные ему. Высоцкий сгребал под себя все болевые точки, определяющие его время, и оформлял в своём артистическом ключе. Из этого безусловно талантливого, противоречивого, нецельного, сумбурного человека стали делать культовую фигуру эпохи без точного понимания его собственных противоречий, сводя ещё все это творчество к продолжению великой русской литературной классики. Это возмутило меня до глубины души. <...> Помню, композитор Дашкевич писал, что голос Высоцкого на две с половиной октавы выше, значительнее, крупнее, чем голос Шаляпина. Ну нельзя же так кощунствовать! Как исполнитель, как певец он якобы значимее Шаляпина. Это же не восхваление самого Высоцкого, а подрыв всей нашей культуры. Игра на понижение» [9].

Упомянутый выше Владимир Григорьевич Бондаренко был иного мнения. Он, скорее, сочувствует Высоцкому и видит в нём загубленный талант, «демонизм» то ли внутри, то ли вокруг творца. Дарья Соломняк в статье 2024 года пишет: «Высоцкий стоит “в середине”, между еврейством и чувством причастности ко всему русскому. Отсюда можно сделать вывод, что даже в конце своей жизни он так и не смог принять ни еврейскую кровь, ни русскую.

В книге Бондаренко “Последний поэты империи” в главе о Высоцком тема любви к Родине становится одной из центральных. Автор уделяет ей достаточно много внимания и искренне сочувствует “болезни” барда. Владимир Григорьевич жалеет, что актёр так и не смог принять ни одну национальную идею, не пришел к вере в Бога. Дети послевоенного времени, к которым причисляется Высоцкий, по мнению Бондаренко, лишь “играют в войну”, путают правду и вымысел, “понарошку воспевая то белых, то красных”. <...> По мнению критика, бард – поэт с собственным стилем и творческим потенциалом. Однако посмею не согласиться, и добавлю, что поэзия не состоит из одной лишь мелодики и стиля. Считаю, что литературные произведения предназначены не только для домашнего чтения или заучивания в школе, воспитательная функция для многих поэтов является основой их творчества. Данный фактор полностью отсутствует в стихотворениях “поэта” Высоцкого» [11].

В оригинале беседы Владимира Бондаренко с народным артистом РСФСР Валерием Золотухиным, критик подчёркивает, как «этюды» Высоцкого напрямую формировали его личность и душу, прибывающую в вечных метания: «Он горел, он пел искренне, но – играя роль не только на сцене, но и в песнях. А в последние годы он все больше писал от себя, уже не отстранялся от судьбы, от своей роли. Отказавшись от актёрства в своих стихах, он становился поэтом по сути своей, отвечая за каждое слово. Кстати, эти-то стихи и песни не были самыми популярными, с ними он бы никогда не приобрёл такой славы, какая была у него. Их меньше исполняли по радио, их меньше записывали на магнитофон. Да, он искренне вживался в роль фронтовика или блатного, но потом, после концерта, спектакля, кинофильма — выходил из этой роли. А из роли самого себя уже не выйдешь. Это не обязательно его лучшие песни, может, даже наоборот, но это уже предельная, трагическая, недопустимая для жизни самоотдача» [5].

 Захар Прилепин в интервью 2010 года поддерживает мысли и мотивы Куняева. Захар Николаевич считает Высоцкого частью генетического кода русского человека, при этом уверен, что и сам Владимир Семёнович себя великим поэтом не считал: «Малоумное, безоглядное почитание и возвеличивание Высоцкого-поэта привело – в числе прочего – к тому, что у нас сейчас на поэтических полках в магазинах продаётся какая-нибудь джигурда, а прекрасные поэты годами не могут издать своих книг… Да их и не читает никто. Люди вместо поэзии с куда большим удовольствием потребляют “надрыв”, и прочее “актёрство”. <...> А Высоцкий… он гениальная личность, гениальный человек, – он огромный, он очень честный, очень родной многим. Но давайте не будем величиной личности подменять наличие или отсутствие высокого поэтического мастерства. У Высоцкого собственно поэтический дар очень умеренный – но он его “накрутил” за счёт своей жуткой и страшной биографии, за счёт громокипящей энергии своей» [18].

Сам Высоцкий хоть и был в глазах восторженной публики героем-романтиком, но при этом «никогда не считал себя “антисоветчиком”, и не хотел, чтобы ему приписывали “чужое мировоззрение”. Достаточно вспомнить поездку Высоцкого в США. В 1976 году вместе с супругой Мариной Влади артист после отпуска в Лос-Анджелесе посетил Нью-Йорк. Там он дал ныне знаменитое интервью американскому журналисту Дэну Разеру. Американец поинтересовался, почему Высоцкий не переедет в США, где его так любят. На что Владимир Семёнович прямо сказал, что Родину свою не бросит. У меня есть проблемы с нашей властью, но решать их я буду не с вами, при всем уважении. Я уезжал в другие страны много раз, но всегда возвращался. Это моя Родина, и я никогда не причиню ей вред, – ответил он. Он мог позволить себе критику власти, но это было по-своему, “по-домашнему”. Ему было не всё равно, Высоцкий хотел для своей страны лучшего, при этом не считая, что “у соседа трава зеленее”, и не ища поддержки или другой жизни на Западе. Во время визитов за границу Высоцкий также не раз заявлял: “Я не диссидент, я – актёр”» [3].

В 1976 году Владимир Семёнович отправил секретарю ЦК КПСС открытое письмо, в котором писал: «Мне претит роль “мученика”, этакого “гонимого поэта”, которую мне навязывают… Я хочу поставить свой талант на службу пропаганде идей нашего общества… Я хочу только одного – быть поэтом и артистом для народа, который я люблю, для людей, чью боль и радость я, кажется, в состоянии выразить» [1]. Был ли на самом деле Высоцкий «мучеником» неосознанно? И не было ли это более глубиной «постановкой», где главный герой в ампула «бременского музыканта» бежит от власти так яро и явно...