Проза Лихоносова светится.

А. Твардовский

Перу Виктора Ивановича Лихоносова принадлежат разнообразные по жанру произведения: романы, повести, рассказы, эпистолярные сочинения, дневники, эссе. Но в любой форме его стиль узнаваем, и прежде всего потому, что автор владеет высоким мастерством в использовании богатств русского языка.

Манера писателя такова, что читать его произведения без некоторой подготовки трудно. Проза Лихоносова – это неспешное повествование чаще всего с элементами воспоминаний, раздумий о настоящем и прошлом, о характерах, повстречавшихся на жизненном пути. Не всегда читатель оказывается готов воспринять подобную манеру, и это не самое хорошее для сочинителя обстоятельство: оно не способствует популярности. Иногда это обстоятельство бывает непреодолимым – в первую очередь для тех, кто не находит в произведении интриги, скорого сюжета, завлекательной истории или не умеет вчитываться в алмазную россыпь слов, чтобы открыть глубину авторской мысли.

Мой товарищ по поездкам в Пересыпь, впервые исполнившись интересом к творчеству Виктора Ивановича после посещения его могилы в Тамани, решил ликвидировать пробел в чтении и знакомство начал с небольших произведений. Купил «Люблю тебя светло» – читал… не знаю, сколько страниц одолел, но душевного отклика на повесть у него не получилось. Инженер, отлично читающий чертежи, настраивался на увлекательный рассказ о большой светлой любви, ждал событийных коллизий – но знаменитое эссе о литературном творчестве отложил в сторону. Не тронули его ни глубокий лиризм, ни исповедальный стиль, ни точность и образность лексики. Другие произведения уже не открывал. Однако итогом знакомства поделился с большим смущением.

Была и моя вина в таком результате: не было подсказки, настроившей бы моего товарища на лирическое повествование со слабо угадывающимся сюжетом, каким является повесть 1968 года «Люблю тебя светло», уводящая в паутину воспоминаний автора, его размышлений о перипетиях писательского труда и судьбы́ великого Есенина.

Да, читать Лихоносова – это особое занятие. Нельзя глазами бежать по строчкам, перепрыгивать через слова, «на бегу» прикидывая смыслы, мигом впитывая содержание и уносясь по сюжету в даль событий. Так можно «нестись» по произведениям, которые называют предметы, действия, признаки общо и приблизительно, оставляя читателю поле для поверхностного домысливания.

У Виктора Ивановича не так. В его произведениях предложения выточены, лишних слов нет, смысловая плотность текста высока и огромную роль играют иногда неожиданные, но очень уместные слова. Несколькими отрывками из повести «Люблю тебя светло» прокомментирую использование Виктором Ивановичем подобных слов, которые привлекают внимание наблюдательного читателя своим попаданием «в десятку» единственно нужного смысла (в комментариях они взяты в кавычки, цитаты выделены кавычками и курсивом).

Повесть-эссе «Люблю тебя светло» является лирическим рассказом начинающего писателя о том, как он входит в литературную среду, какой она видится ему изнутри, как он приобщается к творческим и человеческим отношениям в кругу творцов.

«А ты, в юности искавший их проворной компании, уже пошёл и пошёл от них теперь не только в сердце своём, не только сам, но люди и справедливая молва тебя понесли. И чем неустаннее соседские шёпоты сплетников и лжецов, тем суевернее стучишься в далёкие тонкие двери друзей» [1].

«Тонкие двери» – образ, противоположный образу толстых дверей и стен, за которыми нельзя найти ответа, сочувствия, понимания. «Тонкие» – значит чуткие, близкие, а стоящие рядом контекстные антонимы – «далёкие тонкие двери» – создают нужное ощущение: друзья рядом, к ним можно стучаться, их «проворная компания» поймёт тебя… И слово «проворная» читается здесь в положительном, одобрительном смысле – энергичная, лёгкая на подъем, успешная писательская компания.

К лихоносовскому слову нужно прислушаться, уловить намёк, понять нюанс, им пронзиться, его почувствовать – на это уходят мгновения, но и мгновение – это время. Поэтому читать трудно и нельзя быстро. И только после, попав с автором в унисон чувства или неожиданного ви́дения, дальше продолжить нанизывать слова в новые картины и события.

 «Темна душа, недоступна, ищет-поищет сочувствия и замкнётся в гордости. Вот и теперь я боюсь, что меня не так истолкуют либо коварно воспользуются моей откровенностью.

А хочется, очень хочется быть откровенным. Столько накопилось всякого за эти годы. У каждого почти лежит в недрах заветное слово – радостное или печальное. Русскому характеру были не к лицу недомолвки».

«В недрах» –  это в душе: именно это слово сразу приходит на память, а оно тут рядом, Лихоносов и рассуждает о душе: «Темна душа, недоступна…» Но ему понадобился ещё и синоним: «в недрах» – это там, глубоко-глубоко, сокровенно и… близко к откровению, которого жаждет русский человек.

«После утомительных вздыханий по желанной ширазской древности опять та же луговая сенокосная сторона с простыми бабьими платками и долгим светлым русским вечером на крылечке». 

Поражает точность в изображении вечера: вы думаете, он «долгий» оттого, что женщины не хотят уходить с крылечка? А «русский» – потому что не в другой стране? И «светлый» – от нахлынувших добрых чувств? Нет – здесь запечатлено всего лишь природное явление. «Долгий светлый русский вечер» таков оттого, что в российской средней полосе солнце летом перед закатом долго не заходит, а закатившись за горизонт, часами подсвечивает небо невидимыми лучами и темнота не наступает так быстро, как в южных широтах. Лихоносовское слово – чуткое к природе и ёмкое: автору ли не знать, каковы вечера на российском юге, когда после ухода светила за кромку моря в Пересыпи ночь приходит в считанные полчаса?!

Слогу Виктора Ивановича также свойственна ирония: «За столиком, сверкая соблазнительными чудными коленками, курили бог весть отчего просвещённые дамы. Они кем-то горячо восхищались, кого-то цитировали, и так было заметно, что цитировать и восхищаться легко, потому что это ни к чему не обязывает. Тот, кто лежал в могиле или где-то терзался в квартирке, был просто посторонним, уже образом, полубогом». Усмешка писателя по поводу просвещённости дам создаётся кратким и точным речением «бог весть отчего» и в первой строчке подготавливается упоминанием о «соблазнительных чудных коленках». Однако ироничность тона переходит в сожаление о том, что дамы, наперебой цитируя произведения, в своей «просвещённости» поверхностны и отрешены от судьбы их создателей, «кто лежал в могиле или где-то терзался в квартирке» – так автор подчёркивает своё сочувствие, которого нет у дам.

Сибирь. Сибирь. Родина, студёная чалдонская земля моя, зачем я покинул тебя? Детство моё, школа, вёсны и зимы, дожди, под которые мы выбегали с крыльца босиком. Огромная, неписаной тишины Барабинская степь и Чулымские озера, за которыми стелются и влекутся на запад воспетые центральные земли Руси. Туда, в край рассыпавшихся могил, глядел я в детстве со своего огорода».

Здесь несколько слов привлекают своей необходимой точностью и тем самым дают читателю новое знание. Не имея представления о чалдонской земле, чувствуешь ее суровый, «студёный» климат. Прислушиваешься к «неписаной тишине» Барабинской степи – и тут же удивляешься не только ее нетронутости под пером писателя или кистью художника, но и её неописуемости, неповторимости, невозможности полноценно передать словами эту тишину (ср.: неписаная красота). И неожиданно огромно и широко «повлекутся» в воображении, расстелются аж до запада просторы центральной Руси. Лихоносов не преминул подчеркнуть, что они-то многократно «воспеты» в литературе и живописи, а их древность он оттеняет ощущением «рассыпавшихся могил».

Ясности в отражении мыслей в тексте можно добиться и многословными рассуждениями. Однако Лихоносову часто лишь одним-единственным словом, задевающим в сознании читателя сначала что-то смутное, невесомое, а затем воспринятым как неизбежное, удаётся схватить мысль. Чуткий читатель на такое слово быстро откликается.

«Над лесом возрождалась луна. Белеющие дорожки вели мимо берёз под горку, на дальние огоньки деревенских окон».

Луна могла подниматься, выплывать, всходить – у Лихоносова она «возрождалась»! Это настраивает на ожидание чего-то возвышенного, с чем должен встретиться лирический герой за «деревенскими окнами».

«Я вскрикнул на пристани в среднерусском маленьком городке. Пароход подвалил, прицепился верёвками, и я на горке, на фоне мягкой вечерней зелени случайно увидел его косматую голову. Я побежал к сходням». Как точно: «прицепился верёвками»! В обыденном сознании канаты для швартовки – это верёвки, и лишь ими и держится пароход у причала. Стилевая разговорность обоих слов подчёркивает будничность и суетность ситуации.

Виктор Иванович использует те простые русские слова, которые давно существуют, но всё же «прячутся» в наших толстых словарях, в лексиконах писателей. К каждому из них существует расхожий синоним, приходящий на ум тотчас же, как только появится какой-либо образ, представление, понятие. Но Виктор Иванович не спешил писать любое из попавшихся слов, он находил другое, чтобы лучше передать то, что мыслится им в данную минуту, чувствуется и видится.

 «Я кружил целый вечер возле дома, в котором он снимал комнату, переспал у старушки и утром издалека подсматривал, когда он появится на веранде. Он вышел к колодцу с ведром. Он шёл и глядел в землю, волосы падали ему на глаза, он подгребал их рукою, никого не замечал. Я застыдился, надо было подойти и представиться. Он шёл по широкой мягкой траве, болтая ведром и низко клоня в землю голову, косолапя, – рослый, сухощавый, обыкновенный…» 

В этом эпизоде автор, ища встречи, подсматривает за своим кумиром, не решаясь подойти, описывает его, глядя издалека: и в трёх глаголах, всего в трёх деталях угадывается поразившая автора черта, на которую он сначала читателю намекает: «он подгребал их [волосы] рукою… шёл… болтая ведром… косолапя» – а дальше называет прямо: «обыкновенный».

«Там, куда направляла меня няня, кто-нибудь окружал Ярослава Юрьевича. На столе среди рукописей и книг, которых он читал множество, лежали хлеб, сыр, конфеты и возвышались головками бутылки». Бутылки могли, конечно, привычно, как им и положено, «стоять» среди прочего, но они привлекают внимание именно потому, что «возвышались головками».

Одно-единственное точное слово у Лихоносова придаёт нужный оттенок всему предложению, и предложение начинает звучать по-новому, переливаться красками, утончаться смыслами, отграниваться, уходить в глубину, уводить за собой, выявлять скрытое, вещать о тайном, смотреть со стороны…

«Рядом блестел свежий берёзовый лес, белый, сквозной, и средь этой красоты, как и в Сибири в минуты неожиданного явления человеческих характеров, хотелось быть очень талантливым и воспеть свой край, своих близких, эти берёзы…» Слова в начале предложения: «блестел свежий… лес, белый, сквозной» настраивают на что-то новое, непременно необычное, ясное, волнующее – этими словами автор предваряет трепетную надежду на талант во имя лучших порывов души.

Виктору Ивановичу удаётся иногда самому придумывать слова для точной передачи чувств. «Вечером мы закладывали в самовар прошлогодние еловые шишки, курили на траве, и опять жалелось мне, что бог не отпустил вволю таланта, а потому никакой песни я не сложу». «Жалелось»! Это не «жалко» – этакое безликое, стороннее чувство. «Жалелось» – действие души, всего существа, глубокое, пронзающее, искреннее переживание – здесь о невозможности проявить талант.

Нельзя лихоносовские тексты «пожирать» глазами и быстро перелистывать страницу за страницей… но от них нельзя и оторваться. Завораживающая вязь слов не отпускает и ведёт в глубину содержания от строчки к строчке, держа мысль, чтобы уточнить её, развить, повернуть:

«Шестого июля опускалось за Окой, за лесом солнце, потемнели окна, пробежала с ведром соседка, а вокруг, постарев ещё на день, вечным сторожем обступала природа... Взошла и упала в Оку луна, волны катили ее, но унести не могли...»;

«И пошёл он скитаться и мучиться, целовать красавиц, и расставался с колыбельным порогом, плакал и убегал, принимая за истину то, что расплывалось как дым, и не было друга». 

Для Лихоносова всё вокруг насыщено подробностями. Зоркий глаз и тонкий ум писателя замечают вокруг отдельные штрихи, подробности, которые он добавляет в описания, чтобы и нам открылась красота и уродство, чтобы был понятен восторг и негодование автора, тоска и нечаянное удивление.

 «…И я молчал. Ночь серебрилась на крышах.

– Смотрите, Ярослав Юрьевич, как светятся. Чернота дома и фосфор поверху. И бревна, как свечки».

Вы видите эти ночные крыши? А фосфор на них? И свечки-брёвна? Не каждому дано такое зрение для красоты. Вот и собеседник автора тоже не замечает этих деталей:

«– Хм... – удивился он. – Какие у вас с Костей глаза. Да ещё Бунин был, он перещеголял вас, он видел и слышал за семь вёрст. А я, знаешь, не замечаю этих деталей. Не то что не замечаю, а забываю о них». 

А сколько в следующем отрывке нашлось у автора точных, выверенных слов, передающих ощущения бренности, ненужности, суетности человеческого существования:

«Поглядишь за окно, на белые поля, и опять почувствуешь себя временным, мимолётным. Все реже и реже за муравьиной заботой бывают минуты свидания с самим собой, беспрестанно топчешься и несёшься, вечно кажется, что в суете-то и обретаешь себя. А потом идёшь усталый по тишине…» – но дальше вместе с автором читатель окунается в ощущение умиротворённости и чистоты, оттого что «другого, чего-то осеннего и прозрачного, желаешь на свете».

 «Наконец он толкнул дверь и вышел на крыльцо. Ночью лил дождь. Вдруг ударило в голову воспоминанием о тысячелетиях и краткости человеческой жизни. Земля вымокла на многие версты, и на этой земле не было уже Кости Олсуфьева». 

«Толкнул дверь» – резкое, решительное действие. «Ударило в голову» – мгновенно, сильно. Замечу, что подобраны не только семантически точные слова, но и грамматически: «Ударило… воспоминанием» – чем? Использован не именительный (воспоминание), а творительный падеж, исключающий деятеля, лицо: потустороннее действие, что-то свыше – воспоминание приходит из неведомого, непознанного источника. «Земля вымокла» – не «намокла», не «пропиталась» дождём, как можно было бы сказать, а «вымокла» – совершенный вид глагола, предел действия. Короткие, чеканные предложения усиливают горестную мысль о краткости жизни на фоне огромности земли и вечности. Всего две с половиной строки – и сгусток мастерски взятых изобразительных и языковых средств, бьющих в одну цель.

В повести «Люблю тебя светло» Лихоносов рассказывает о своём постижении Есенина, его корней, о знакомствах с односельчанами поэта. Но что и кого он увидел ещё?

 «А в доме, ступая по обыкновенным полам и принимая устроенный музейный уют за крестьянский, дальние видят на больших фотографиях и рисунках юное, мягкое лицо и бережно запечатлённые дорожки, берега, деревья и огороды, и чья-то слабая, неиспорченная душа коснётся песенного славянского наречия. Кому-то суждено молитвенно постоять и унести свои чувства надолго, не имея смелости и проворства передать их толстой тетрадке на столике. Кому-то не терпится причаститься к тетрадке, и я угадывал человека тотчас же, по первому слову».

Я тоже студенткой была в Константиново, видела и дом, и фотографии и тоже думала, что при Есенине таким и было убранство крестьянского дома, но Лихоносов предполагает, что это всего лишь «устроенный музейный уют», значит, я тоже была из тех, как он считает, обманывающихся «дальних». «Толстая тетрадка на столике» – это тетрадь, в которую пишут отзывы о музее-усадьбе посетители, всё же «имеющие смелость и проворство» передать свои чувства тетрадке. Я не была в их числе. Точное описание Лихоносовым обстановки, атмосферы дома Есенина вернуло и меня к моему давнему чувству к рязанским местам и привело к пониманию, кем бы я виделась Виктору Ивановичу в Константиново. Да, это моя «слабая, неиспорченная душа» внимала песенным стихам поэта на берегу Оки, это я, не «причастившись к тетрадке», унесла «свои чувства надолго». А Виктор Иванович записи в тетрадке читал: ему важно было понять, с какими намерениями идут к Есенину люди и с какими чувствами уходят.

Таким образом, Лихоносов находит сам и даёт нам в своих произведениях «вкусить» полноценное, точно изображающее, вскрывающее суть явлений и характеров слово, о существовании которого мы догадываемся, но искать или вспоминать его нам недосуг. Он как бы говорит: ловите, трудитесь умом и душой, за буквами узнавайте нужное чувство, мысль, действие, человека. Внимательный, чуткий читатель, умеющий ценить написанное мастером, «вкушает» такое слово благодарно. Благодарно! Потому что сам не смог бы – заметить, учуять, вспомнить – и воспринимает эту изюминку как подарок, а за подарки принято благодарить – почитанием, вниманием, интересом. И перечитыванием святящейся прозы Виктора Ивановича Лихоносова.

Использованные источники:

1. Здесь и далее цитируется текст: Лихоносов, В.И. Люблю тебя светло : повесть // Российский писатель : сайт. – URL: https://rospisatel.ru/lichonosov-lybly%20tebja%20svetlo.htm?ysclid=mu82jihphb316042505 (дата обращения: 10.10.2026).

Иллюстрация