Увидел в телепрограмме: «Брат, найди брата»... И только тут заныла душа: может стоило написать письмо, объяснить все, преду­предить ее? Потому что название это наверняка царапнет ей сердце, и до этого уже разбитое жестоким, тяжелейшим инфарктом.

Но как оно в нашем деле бывает: получится – не получится, выпустят – не выпустят… Да и когда, когда? Бывает, не думаешь об этом из суеверия, бывает некогда и подумать.

Так и не преду­предил.

Краснодарцам понравилось название одной из моих повестей, решили так назвать передачу с моим участием. Тем более, что смысл ее был все тот же: неужели так и не договоримся друг с другом жить по совести – ради детей наших, так друг дружку и не поймем, не перестанем тащить одеяло каждый на себя?.. И если мы настолько обесценили родство по крови, не закончится ли на нас нечто более сложное – духовное родство?

Это же грело, как говорится, и ее, режиссера студии Довженко Сильвию Сергейчикову, когда она, преодолевая немалые трудности, добивалась права на постановку «Брата». Может быть, масла в огонь подлил и я, когда на заседании республиканской коллегии Госкино Украины не согласился переносить действие фильма на Украину... Но и меня, пожалуй, можно понять: историю с «Красным петухом Плимутроком» режиссер Михаил Беликов с Кубани перенес в Закарпатье. Герои «Скрытой работы» его же стараниями дружно переехали из дорогого моему сердцу Новокузнецка, с Запсиба – в родной город Михаила Александро­вича, который мы и тогда уже звали с ним только Мариуполем – на «Азовсталь».

С согласия соавтора сценария «Брат, найди брата», драматурга и писателя Анатолия Галиева я сказал тогда: только родная станица, только – Отрадная. Да – да, как говорится. А нет – нет. Как там все шло в Отрадной, для меня – особая тема, в недавно опублико­ванном рассказе «Духу Святому» я ее задел краешком, а на самом деле роман, роман на бумагу просится, но выберем пока из фантас­тического романного сюжета, – а иным он просто не может быть – ко­ротенькую цепочку жестких фактов.

Снимала Сергейчикова в паре с мужем, оператором Евгением Филипповым, работали они дружно и увлеченно... Это всегда кожей чувствуешь – атмосферу. Что в ней: ремесло, расчет или творчество?

Поверьте: они - творили.

Когда впервые увидел их на съемочной площадке – в родном, где стоит отчий мой дом, дворе, где тяжелые осветительные «диги» сдирали с лица земли георгины недавно умершей мамы, то кроме понятной острой человеческой боли вдруг почувствовал профессиональную зависть к ним – работали вдохновенно. Я сказал им и шутливо, и не без горечи: знаете, братцы, у меня такое ощущение, будто у нас с Сильвией Александровной есть общий ребенок, но вот его уже растит Женя, а я в роли приходящего отца – по-моему, я болтаюсь тут у вас под ногами.

Уехал жить в другую станицу – в Надежную. Появлялся иной раз в случае творческой необходимости. Потом вдруг возникла необ­ходимость иного рода...

Административная группа, увлекшись красивой жизнью, для кото­рой в киноэкспедиции всегда бывают возможности, на этот раз, что называется, зарвалась.

Ленинградская артистка Тамара Яковлевна Тимофеева, вдова брата знаменитого Зубра, у которого в фамилии стояло еще и Рессовский, прошла в свое время казахстанские лагеря, и о присущим старой интеллигенции – потомственная дворянка – насмешливым философским спокойствием доказывала мне, что спать на голой сетке от кровати в горах для нее, мол, пустяковое дело. Зато наша родная советская... не поворачивается язык, рука запинается... О какой уж интеллигентности тут речь-то можно вести, если в это самое время, когда группа, в которой была и Тамара Яковлевна Тимофеева, не пивши, не евши пыталась заснуть на этих самых голых, лежащих на сырой земле сетках, а у этих и с едой – нe только в тот, и другие похоже вечера – всегда было в полном порядке, а с питьем – так особенно...

Потом уже, спустя много месяцев, я вдруг задумался: а почему, когда снималось кино, станица пить стала – как с цепи сорвалась. Тем более что фильм ведь как бы и антиалкогольный. И вдруг совсем уже недавно понял: да потому, что под этот пьяный шумок куда легче занятого в массовке станичника облапошить. Может, думаю, и с эко­номикой нашей было – тоже так? Одна, как говорится, модель?

Необязательностью, враньем, рвачеством административная группа скомпрометировала себя начисто, районные хозяйственники отказывались еще хоть что-нибудь для нее сделать. И вот сидели мы в райкоме партии и вместе с секретарем по идеологии Валентиной Ивановной Морозовой, взявшей на себя на этот раз не свойственную ей роль доброй волшебницы, распутывали этот киевский клубочек, распутывали... После многолетних и многочисленных моих публикаций, меня не то, что трудно, вообще нельзя заподозрить в симпатиях к районному руководству. Но тогда оно сделало все, что могло, и, может быть, даже чуточку больше.

Вместо нескольких овец, за присутствие которых в кадре частник, что называется, три шкуры драл, из колхоза Мичурина, что в станице Передовой, пригнали в горы тысячную отару – бесплатно. Да что там, что говорить!

Жизнь в группе вошла в колею, люди вернулись к своим занятиям: одни ловили всякий погожий час – другие всякий час ловили то, что хотели.

Бросив все, Сергейчикова вылетела в Киев: избавиться от по­мощников, которые по рукам и ногам ее связали. Возвращаться ей пришлось срочно: на операционный стол попал главный оператор.

Попал по иронии судьбы в тот самый час, когда в станицу прилетел долгожданный, чуть ли не всем Краснодарским краем – потому что, в конце концов, через крайком – выбитый вертолет: для специаль­ных съемок. Из Киева звонила мама Филиппова, спрашивала сквозь плачь: профессор прилетел? Есть в округе профессор?

А в это время надевал резиновые перчатки хирург районной больницы Анатолий Кравцов. До этого его дом по улице Союзной в Отрадной снимали для кино как пристанище зла: в нем жил отрицательный председатель колхоза. Теперь же настоящему хозяину дома предстояло сыграть роль не то, что положительного героя, – роль спасителя.

Тоже соображаю нынче задним числом: вот как живем мы, худож­ники, как живем! Если режиссер получила потом свое в Киеве, а это было в какой-то степени и понятно, и даже как бы закономерно – после всех тех обид и мытарств, через которые провела ее админи­стративная группа, – то ведь главный оператор еще тут был ею подбит, в станице. Не мальчики уже, поди понимаем – от хорошей ли жизни задвигались камешки в желчи.

Конечно, им не везло. Но ведь потому-то и не везло, что рядом работали эгоистичные, корыстные, грубые, злые люди.

Тогда, помогая чем мог, Сергейчиковой, в то же время я старал­ся сохранять вежливый нейтралитет... Надо ли мне было присутство­вать на бурных собраниях группы? Разбираться в хитросплетениях интриг в частном порядке, так сказать? Надо ли? Опять же, как станичники говорят: глаза есть. Все я видел, все понимал. Но от­ношение с директором фильма Тамарой Николаевной Шиленко – против­ной стороной – были настолько корректные, что, прощаясь, мы совер­шенно – как мне казалось тогда! – беззлобно пикировались.

«А вы знаете, Г.Л., что брат не найдет брата?» – спрашивала Шиленко.

Я чуть ли не подыгрывал: «Что ж вы такое говорите, Т.Н.! Да как же это можно брату брата не найти, мир рухнет!»

«Мир рухнет или нет, а кино уж и точно рухнет, это я вам, я вам говорю». «Неужели имею дело с волшебницей?» «А вот увидите!» «Как мы в детстве в этой самой станице, где мы с вами находимся, кричали: мне страшно, остановите это кино!» «Пусть вам не будет страшно, но кино мы, и действительно остановим, это уж как пить дать».

Фильм был принят с хорошей оценкой в марте 1988 года. В июле следующего года, уже 89-го, мне вдруг позвонил старый товарищ: «Встречаемся завтра в кинотеатре «Рига», в 10 утра. Там в 10 и в 16. В 16 я не могу». «Что не можешь?», спрашиваю. «Брата» посмотреть», – ответил он, «Брата» твоего, наконец-то». И я уже почти суеверно, полтора-то года прошло, воскликнул: «Не может быть!»

Если бы не он, мы с женою, в зале бы едва ли набралось бы с десяток человек.

После сеанса я разыскал администратора: «Как к вам фильм попал?» Вроде того, что – где взяли? Как достать умудрились. Не было ни слуху ни духу – и вдруг!

«Это уж точно, – она говорит. – Натерпелись. Нам понравилось название, спрашиваем, но никто ничего не знает. Ни документов никаких, ни рекламы, не то, что имени ре­жиссера узнать не могли, даже какая студия. Взяли, посмотрели – тогда уже с экрана все сами списали».

Дело было перед моим отъездом в станицу, и уже оттуда я написал довольно пространное письмо председателю Госкино СССР А. Камшалову. Попытался объяснить, что по своей гражданской направленности фильм поспел, что называется, ко Христову дню. Художественные его достоинства оценены были достаточно высоко – что же с ним теперь, дорогой Александр Иванович, происходит? И что мне, мол, землякам теперь ответить – вышел он-таки на экраны или не вышел? Как я в своем рассказе «Духу Святому» пошучивал: «Детишки уже растут у девчат, кто был в массовых этих сценах, а кина-то ну нет как нет!»

 Не сомневаюсь, что письмо к председателю не попало. Уж кем-кем, а чинодралом он нe был, по-моему, никогда... Еще в ту пору, когда было все ой как не просто, сам читал мою повесть «Скрытая работа», чтобы потом помочь Михаилу Беликову пробить постановку. От полученной мною отписки явно отдавало самодеятель­ным доброхотским помощническим душком.

«Сообщаем, что кинофильм «Брат, найти брата» оттиражирован в количестве 266 копий. Массовым тиражом напечатана реклама к нему. Жители вашей станицы при желании могут обратиться в краевую контору кинопроката».

Пренебрежительно усталую интонацию столичной штучки, снизошед­шей до разговора с провинциалом-мешочником не ощущаете? Со станични­ком…

Что ж ты, брат?

Брат Веракса Л.С., первый заместитель начальника Главного управления кинофикации и кинопроката.

Я бы, конечно, по имени-отчеству, уважительно, все, как там у вас, в столице подобает, но да ведь бюрократическое письмо, оно как сфинкс, как пирамида египетская. Тайну хранит надежно и неру­шимо, в том числе и тайну имени-отчества.

Как же мы тогда найдем с тобой, брат, друг друга? Я ведь о том и спрашивал: оттиражирован, а нет нигде… Почему? Рекламные плакаты громадным тиражом изготовлены, да заборы и тумбы что-то ими не заклеены. Живу ведь я не только в станице – еще, бывает, и по московскому адресу, где прописан, обретаюсь. И ездить люблю. По городам и весям. Ну, и телевизор смотрю, и радио слушаю. Не знаю, умею ли писать – от этой мысли доброжелатели настойчиво пытаются отучить, а читать пока не разучился, и точно! Но название «Брат, найди брата», напечатанное в программе телепередач – чуть ли не единственное напоминание о том, что где-то когда-то якобы снят был, и даже сообщают – оттиражирован, фильм «Брат, найди брата».

И ей царапнет, конечно, сердце. И оператору Евгению Филиппову тоже. Это и в самом деле их дитя, не мое. Мое дело – проза.

Все, что мог, сделал я перед этим, и уж какой материал для ума и сердца на будущее получил во время съемок. Были бы живы, как говорится, Господь бы только помог. Ведь кроме неприкрытого хамства, которое чуть ли не ежедневно могла видеть станица, она наблюдала и события трогательные. Это ведь не моя выдумка: как для участия в одной сцене в кафе и около него были отобраны несколько самых заслужен­ных, самых отъявленных, самых, казалось бы, безнадежных станичных выпивох. И как почувствовав, может быть, первую в жизни ответ­ственность, все они крепко-накрепко завязали, побрились, постриг­лись, отмылись, почистились и погладились, за пару недель совсем отошли, посвежели и даже поправились, и явились потом к месту съемок при таком параде, что Сергейчикова их сперва не узнала, а узнав, чуть не заплакала: Господи, да что вы с собой наделали?!

В творческом своем запале выговаривала: ведь мы о вами по- человечески договаривались, я думала, вы и в самом деле люди, а вы?!

И станица видела еще многое: как все непросто, когда сни­мают кино, как самоотверженно артисты работают. А главное: она вдруг сама себя заново открыла, станица. Сколько, оказывается, в округе талантов, да каких, каких! Чуть ли не на равных с Тамарой Яковлевной Тимофеевой играли наши станичные пожилые женщины, кото­рых до этого не то, что не замечали, – они и сами себя почти переста­ли уже замечать. А как пел и один народный хор, и другой, как старался любимый районом тенор Илья Иванович Coбко: это его голоса брал потом для обработки народные мелодии композитор Евгений Дога.

Район после съемок и в самом деле громче запел, и многие из людей творческих, но прозябающих не то, что в неизвестности – как бы и вообще в нетях, и хоть чуть, да подняли голову и расправили плечи.

Отчий мой дом в станице не только снимали, в нем жили – и кое-кто из актеров, и сама Тамара Николаевна, когда ей было отка­зано от гостиницы... Жили и в сарае – что вы хотите: Кубань, лето. В доме газ, а в сарае русская печь. И поближе к осени стали ее подтапливать, да перед этим не проверили хорошенько: ну и загорел­ся в стенке сухой как порох турлук. Оставшись без него, глиняная стена вывалилась... Но на то оно и кино!

Когда я однажды вошел во двор, приятно удивился: сарай побели­ли, о! Совсем недавно, видать: не успел просохнуть. Машинально ткнул пальцем, попробовать, и стена заходила ходуном, закачалась...

Пролом, оказалось, просто-напросто затянули мешковиной, а уж ее-то потом и алебастром подмазали, и хорошенько побелили.

Через год киногруппа Осетинской студии телевидения снимала в станице документальный фильм «Хранитель»: о народном ученом Сергее Даниловиче Мастепанове.

Когда в гостях у меня режиссер Игорь Икоев и оператор Валерий Льянов увидали эту стену из мешковины, не поверили мне: нет, это правда, что уже год стена держится!? Ну что мне, говорю, поклясться? «Какая работа, а?», – с завистью Икоев сказал. – «Это высокий класс, настоящие профессионалы делали».

И только потом уже, – отдав должное мастерству бутафоров – мы рассмеялись.

Сарай! Вот делов-то – как решила бы станица. И я решил также: во делов!

Главное-то: о русской работе нынче только хулу и слышишь, а тут!? Два года уже простояла стена. Провисела... И еще, глядишь, лет десяток провисит. А!?

Но были подарки иного рода, действительно, трогательные. Вскоре после завершения съемок из станицы Надежной получил письмо за подписью директора совхоза Ивана Ивановича Купина и председате­ля сельского Совета Евгения Алексеевича Серпиевского. Письмо на бланке, да еще и с печатью внизу. Но текст, текст! «И работа приезжих каскадеров из группы Филатова, и вообще все съемки задели в наших душах такую струну, о существовании которой мы уже и забывать стали... Неужели мы и правда – не казаки? Быть этого не может!»

Сообщали, что за большие деньги совхоз купил в Кисловодске очень приличных лошадей, ввели теперь должность бригадира-инструк­тора по коневодству, назначили на нее лучшего в совхозе наездника, знатока лошадей Анатолия Абрамова, не раз бравшего призы на район­ных скачках – и барана оттуда привозил домой, и бычка! И Абрамов уже набрал большую группу ребятишек... Но вот беда, нет спортив­ных седел, нет никакого другого снаряжения. Затравил, мол, писатель – теперь держи ответ. Помоги достать все это в Москве!

Уже ради одного этого разве не стоило, как говорится, огород городить. Ведь очнулись вдруг, ведь вспомнили: кто они и откуда.

Этого и желал я для своей Родины; чтобы проснулась, чтобы встряхнулась, для начала хоть бы слегка только. Жаль, что другие не посмотрят, на что способны обыкновенные наши люди, жаль, что сама станица не увидит написанное в конце фильма: «Благодарим жителей Отрадненского района, участвовавших в»...

Л.С. Веракса это почему-то скрывает, а они, отрадненцы, каким-то боком разведали: «Брата» не включили в финансовый план, с ним особые дела: хочешь показывай, хочешь – нет, на зарплату твою, на премиальные это не повлияет.

Такие вот пироги: с фильмом о перестройке. О гласности. «Глас­ность – серебро, а молчание – золото!» – учит тот самый председа­тель, в чьем доме дальше живет и здравствует спасший – спасибо ему, спасибо! – оператора Евгения Филиппова хирург Анатолий Кравцов. С фильмом о том, как почти всеобщее пьянство губит прежде всего детей – на возрождение скоро у нас уже не будет надежды...

Скажут: ну, бывает ведь! При нашем-то всеобщем... этом самом, ну, кабаке. Разве не может такого случиться: пропал фильм.

До недавнего времени и я так наивно думал: да, мол, виною всему – наш беспросветный русский «кабак».

Но судите сами: группа московских писателей не последнего, скажем, разбора, подготовила такой сборник «Северянка». Не толь­ко о строителях гигантской домны на Северной Магнитке, нет – там и экономические наши проблемы вообще, в том числе и проблема гигантомании – тоже, и экологические проблемы, и нравственные. На примере рабочего Череповца, несущего на себе проблем этих – воз. Выход книжки приурочили к пуску домны: как-никак, а подбод­рить людей в праздник. Но вот уже и митинг давно прошел, и «Се­верянка», домна, уже работает и работает – проблемы и еще сгус­тились над Череповцом. А книги, ну, нет как нет. Контейнер, го­ворят, с книгами на юг ушел – по ошибке.

А почти через год я зашел в книжный магазин в центре Красно­дара и увидел вдруг нашу «Северянку», десятки экземпляров на ма­нер живописного бордюра окаймляли не один отдел – несколько!

Взял в руки, развернул. Девочки, спрашиваю, а хоть кто-ни­будь в теплом вашем благодатном городе купил «Северянку»?

Нет, отвечает молоденькая продавщица, один экземпляр укра­ли – это было. Книжка-то как альбом. Вы посмотрите иллюстрации!

Чего уж там? Составитель книжки писатель Валерий Рогов ез­дил за ними в Ленинград к народному художнику Ветрогонскому, академику, четверть века уже пишущему Череповец и его окрестнос­ти акварелью.

Вернувшись в Москву, я сказал на одном собрании: что, мол, происходит с нашей книжной торговлей? Люди там думают хоть о чем- либо? Или нет?

Оказалось: думают, еще как?

Вечером раздался телефонный звонок, незнакомый голос спросил: так ты понял, почему твоя «Северянка» в Краснодар попала?

«Кто говорит?» – спрашиваю.

«Так я тебе и скажу! Главное ты ответь: понял, почему она в Краснодаре? Или так и не понял?»

«Признаться, нет!»

«А на родине автора, – не без гордости объяснил звонивший. – На родине главного вдохновителя!»

Все правильно. Я был и в самом деле инициатором этой черепо­вецкой затеи.

Тогда, выходит, меня ставили на место те, кому оказался не­угоден. Теперь ее, непотрафившую кому-то Сильвию Сергейчикову... И все это – за государственный счет. За немалые, немалые деньги!

Не стыдно ли! Счеты сводят друг с другом художники. Власти­тели дум.

Как же не повиснет в воздухе этот крик, обращенный к согражда­нам: брат, найди брата!

Как не повиснет в воздухе, если на горле кричащего лежит хо­лодная уверенная рука...

Иллюстрация