Ранним утром середины августа 1941 года, у низенького деревенского дома небольшой марийской деревушки, скрипнула деревянная калитка и раздался стук в оконное стекло.

            – Ольга! Ольга-а-а! Салам лийже[1]! Ольга-а-а, спишь что ль? – деревенская женщина средних лет в стареньком платке и с котомкой продуктов стояла около окна. По её рукам было видно, что на ней держится большое деревенское хозяйство. Женщина стучала в окошко и прислушивалась к звукам дома.

            – Салам, Марфа, чего тебе? – раздался громкий скрипучий голос со стороны окна. – Погоди, сейчас выйду.

            Через пару минут дверь дома отворилась и на пороге появилась очень пожилая женщина в ночном одеянии с распущенными седыми волосами, которые, не смотря на возраст, были блестящими и очень ухоженными.

            Открыв дверь, Ольга, не скрывая недовольства, проворчала:

            – Чегось тебе, Марфа, в такую-то рань?

            Встревоженная женщина, мигом подскочив к Ольге, схватила её за рукав:

            – Ольга, Ольга, подсоби, Зорька-то моя, коровушка, пропала! Утром-то я глянь в сарай-то, нету Зорьки! И под лабазом нету, и во дворе нету… Помоги Ольга, полокти, прошу!

            Нехотя, Ольга, собирая волосы, приглашающим жестом ладони позвала в дом:

            – Буде по твоёму, Марфа, заходи в дом. Как в беде-то не помочь?

            Женщины прошли в дом и, миновав сени, очутились в маленькой, тесной горнице.

            Дом у Ольги был осевшим и очень старым, гораздо старше самой хозяйки. Крыша слегка покосилась, в сенях был разбросан всяческий хлам (от бочонков до разной деревенской утвари), на стенах висели, собранные в пучки, засушенные травы: зверобой, душица, медуница и много других, названия которых Марфа отродясь и не знала.

            Войдя в горницу невозможно было не заметить, что центральное место в ней занимало большое старинное зеркало – почти в человеческий рост, давно потускневшее и покрывшееся небольшими тёмными пятнами, в резной деревянной оправе из чёрного морёного дуба. По левую руку от зеркала, в углу, с потолка свисала детская люлька, хотя детей у Ольги не было, но никто из деревенских никогда не задавал ей лишних вопросов: седовласую Ольгу не то, чтобы избегали, но побаивались и приходили только по большой нужде. По правую руку находились стол и печь.

            Смотреться в зеркало не хотелось, и Марфа, опустив глаза, быстро проследовала за хозяйкой к видавшему виды деревянному столу в красном углу горницы.

            Ольга сняла со стены висевшую на ней верёвку, встала посередине комнаты, размотала её, бросив один конец на пол, а другой взяла в согнутую в локте левую руку и подняла вверх:

            – Полокчу, Марфа, который раз уж, коли просишь – скрипящим голосом сказала Ольга и, закрыв глаза, принялась что-то шептать себе под нос.

            Не прекращая шептать, ведунья с закрытыми глазами накручивала верёвку на свой локоть, медленно поворачиваясь посолонь. Совершив около четырёх поворотов и накрутив на локоть почти половину верёвки, Ольга остановилась, прекратила шептать и открыла глаза. Марфа сидела, не шелохнувшись, у стола и ждала.

            – Что ж, ступай, Марфа в сторону речки, вот в том направлении, как я лицом-то остановилась, дойдёшь до края деревни и, у Викентиева-то дома, поверни к берёзкам, за косогор. Там и найдёшь свою Зорьку. На лугу она, траву жуёт. Духи её увели развлекамшись, вчера, ночка-то была – особенная. Но ты не робей шибко-то, всё с ней ладно будет.

Поблагодарив ведунью и оставив на столике в сенях принесённые продукты, Марфа ринулась туда, куда указала Ольга.

Верочка сидела на берегу шумной речушки и плакала. Плакала горько и навзрыд так, как плачут только маленькие дети. Она скучала по отцу, которого очень любила. Ей было 6. Она была самым младшим ребёнком и единственной девочкой в крестьянской семье. Верочка смотрела на бурлящую воду, речные перекаты и вспоминала, как ещё недавно сидела на коленях отца и смотрела в его глубокие родные глаза, такие же чистые, как ледяная вода этой реки. Отец Верочки, как и большинство мужчин деревни, ушёл на фронт.

Мать девочки много и тяжело работала в колхозе: из дому уходила рано, до петухов, возвращалась поздно вечером совсем без сил, а в избе её ждали пятеро детей: Верочка и четверо её старших братьев. Девочка всегда вставала следом за мамой. Она очень любила ходить к реке и смотреть, как над лесом всё выше и выше поднимается тёплое утреннее солнце, а на листочках травы начинают серебриться маленькие росинки.

Примерно раз в неделю, днём, к ним забегала почтальон – тётя Рая и радостно вручала Борису, старшему из братьев, письмо с фронта. Мать строго настрого запрещала открывать эти письма до её прихода, и никто никогда не смел ослушаться её наказа.

Вечером того дня, когда тётя Рая приносила письмо, мать садилась у стола, зажигала лучину и открывала его с замиранием сердца. Она читала письмо про себя и только ниточки слёз медленно стекали по её загорелому, морщинистому лицу. Читала долго, наверное, по нескольку раз, а потом, повернувшись к детям, всегда говорила:

– Жив отец, обнимает всех, пишет, что любит…

После этих слов мать всегда выходила во двор, долго-долго в одиночестве сидела на лавке у крыльца дома и молчала.

– Вера, Верочка! – раздался женский голос откуда–то сзади. Девочка, наспех утирая слёзы, обернулась. По косогору, среди высокой травы, шла тётя Марфа и вела за собой свою коровушку-Зорьку:

 – Верочка, чегось же ты тут одна в такую рань-то сидишь аль случилось что? Борька, Петька где? Спамши ещё что ли?

– Матушка в поле рано ушла, я за ней и поднялась, – тоненьким голосочком проговорила Вера.

– Ну-кось, пойдём, молоком тебя напою да до избы провожу. Вот корова-то нашлась, бабе Ольге спасибо. Мать-то твоя, Екатерина, вечером только придёт, – сказала тётя Марфа, обняв девочку за плечи.

Верочка уже была наслышана о деревенской ведунье бабе Ольге, которая жила в марийской части деревни. Она, как и все остальные дети, боялась её, всегда сторонилась и никогда не подходила близко к её ветхому дому.

В небе занимался юный рассвет, расправляя свои розовые крылья над ещё тёмным лесом на другом берегу реки. К воде спускался утренний, ещё по-летнему тёплый, августовский туман. Но во всём вокруг: в рассветном пении птиц, в холодной речной воде и даже в глазах коровы Зорьки – проглядывалось тёмное предвестие страшной Отечественной Войны.

Письма не было несколько недель. Мать Верочки была сама не своя. Каждый день, приходя уставшей с полей, она первым делом спрашивала, заходила ли днём тётя Рая. И каждый раз старший брат Борис, потупив взгляд, отрицательно качал головой.

В один из таких вечеров Верочка выбежала за мамой во двор, села рядом с ней на лавку, обняла её своими маленькими детскими ручонками и заплакала, спрашивая об отце. Но мать только гладила девочку по спине, смотрела куда-то вдаль и молчала.

Утро выдалось тёплым. Пряный травный воздух, влажный от утренней росы, разливался по округе сизым туманом, поднимающимся над рекой.

Спать Верочке уже не хотелось и, открыв глаза, она увидела, что мать пересыпает из мешка в холщовый мешочек остатки муки, которую принёс отец перед тем, как уйти на фронт. Мама собиралась уходить. Все это показалось девочке очень странным и, когда мать вышла из избы, Вера тихонько поспешила за ней.

Петухи прокричали рассвет. Капельки слёз, чистые, как утренние росинки, подсвеченные встающим солнцем, появились в глазах женщины, стоящей около покосившегося дома. Дома местной ведуньи Ольги.

Теребя мешочек с мукой, Екатерина зашла за калитку, уже решаясь постучать в окно, но в этот момент дверь избы распахнулась, и на пороге показалась Ольга с растрёпанными седыми волосами.

– Не робей, Катерина, проходи в избу-то, знаю, зачем пришла! Письмо-то, чать, не забыла?

            – Здравствуй, Ольга, – волнующимся голосом проговорила мать Верочки и осторожно последовала в дом, перебирая в голове мысли о том, что письмо от мужа она с собой не взяла.

            – Без письма-то вряд ли что скажу, – послышался из сеней голос Ольги.

            В этот момент позади заскрипела калитка и женщина, обернувшись, увидела, как к ней стремительно бежит Верочка:

            – Мама, мама, я с тобой, возьми меня с собой! – тоненьким, детским голосочком закричала девочка.

            Мать бросила на неё строгий, осуждающий взгляд:

            – Нуко-сь, марш домой и жди, когда я ворочусь! – повышенным тоном гаркнула Екатерина, одёргивая руки девочки от своего рукава. – Ишь, удумала!

            Девочка заплакала, а из окна дома выглянула Ольга:

            – Да не серчай-кось ты на неё, Катерина, отца она любит и только-то, за это не надобно наказ давать. И у неё есть то, что ты–то позабыла. Верочка, что это у тебя там, под рубахой то? Али письмо отцовское?

            Верочка виновато и медленно достала мятую бумагу и протянула Екатерина на ладошках, двумя руками, так, как держат в руках что–то драгоценное.

            Мать быстро вырвала у Верочки письмо.

            – Нуко-сь, давайте в дом уже, – бросила Ольга, – некогда мне с вами по полдня возиться–то!

            Екатерине и Верочке ничего не оставалось, как подчиниться воле ведуньи.

            Верочка очень обрадовалась неожиданной поддержке бабы Ольги, но в глубине души боялась, что мать накажет её за такой поступок.

            В горнице было светло. Войдя внутрь, Екатерина невольно опустила глаза, когда увидела то большое старинное мутное зеркало, стоявшее в комнате прямо напротив входа. Верочка же наоборот с интересом вглядывалась в его тайную глубину. До этого дня им никогда не приходилось бывать в доме Ольги.

            Ведунья поставила три табурета напротив зеркала.

            – Нуко-сь, садись на таборетку-то, ту, что слева, и Верочку на колени возьми, – приказным тоном скомандовала Ольга, – А письмо мне дай.

            Екатерина развернула письмо, протянула его в руки Ольги, присела на табурет по левую руку от зеркала. Ольга развернула бумагу и расстелила его, письменами вниз, на центральном табурете перед зеркалом, зажгла три свечи, скрученных в одну, и пошла в противоположный угол горницы к старинному комоду.

            Верочка рассматривала горницу неискушёнными детскими глазами: вот над входом висит огромная подкова – девочка сразу представила огромного и красивого рыжегривого коня. А вот висят веники с разными засушенными травами. Вера не знала их названий, но ей почему–то захотелось пойти с бабушкой Ольгой в лес, чтобы помочь их собрать. Она представила, как они гуляют по опушке и собирают травы, а вокруг поют птицы и никаких известий о войне… Верочка поймала себя на мысли, что совершенно перестала бояться бабушку Ольгу.

            Екатерина же смотрела на горницу с недоверием. Вот висит верёвка – для чего она старой женщине? А вот пучки с травой – какие настойки и с каким умыслом готовит? На лежащий около печи старый козий череп, с рогами, Екатерина вообще старалась не смотреть.

            Ольга, выгребла из комода небольшие козьи кости, подошла к правому табурету и, присев на него, прошептала какие-то слова, держа кости в ладонях у самых губ. У Екатерины от этого действа похолодели руки.

            Ольга замолчала, кинула косточки прямо на письмо и, сомкнув глаза, начала водить над ними левой рукой. Когда Ольга принялась шептать с удвоенной силой, у Екатерины перед глазами поплыл туман.

            Верочка с интересом разглядывала Ольгу и её действия, а потом взгляд её пал на пляшущий огонёк свечей, отражённый в глубине старинного зеркала.

            Девочка смотрела на огонёк, который в её глазах сначала становился всё больше, а потом Верочка, вскрикнув, соскочила с коленей матери, запрыгала и закричала:

            – Мама, мама, смотри, смотри, они идут! – Верочка показывала пальчиком в нижнюю треть зеркала, в котором в эти мгновения она видела, как отражались шагающие по пыльному полю солдатские сапоги.

            Вздрогнув, Екатерина опустила взгляд туда, куда указывала маленькая Верочка, и увидела то же самое.

В этот момент Ольга встала с табурета, опустила руку, открыла глаза и тотчас зеркальное видение прекратилось, а ведунья, ещё шёпотом, проговорила:

– Ну что, Верочка, воротится отец–то твой, по осени, когда желтые листья падут с берёз, а журавли на зиму, курлыча, покинут наши края…

Екатерина не верила своим глазам, но благодарила Ольгу, оставив на маленьком столике в сенях, на котором уже лежали кое-какие продукты, принесённый мешочек с мукой. 

Наступила осень. Страшное бремя войны всё более тяжёлым грузом ложилось на плечи Советской страны. Не хватало ни еды, ни дров. На крестьян возложили повинность отдавать продукты на фронт и трудиться в колхозах за трудодни.

Мать никогда не обсуждала ни с Верой, ни с её братьями визит к деревенской ведунье и запретила девочке кому бы то ни было рассказывать об этом.

Верочка же каждый день по нескольку раз бегала к речке смотреть в небо и ждать, когда улетят журавли, а листья берез золотом лягут у ветреной реки. Девочка ждала чуда.

В один из солнечных сентябрьских дней, услышав тяжелые шаги в сенях, Верочка выбежала из горницы и увидела заросшего и уставшего, но такого родного, любимого и долгожданного отца. Он наклонился, лёгким движением руки поднял девочку и закружил её на руках. Верочка прижалась к нему щекой и высшим светом самого настоящего, неподдельного счастья светились в этот момент их глаза.

В ту ночь, когда все братья спали, а отец с матерью, обнявшись сидели за столом и тихонько говорили при свете лучины, Верочка тайком смотрела на него и не могла поверить, что отец теперь снова с ними. И только тогда она заметила перебинтованную из-за ранения на войне руку отца.

Тогда маленькая Верочка ещё не понимала, что через пару месяцев, как только отец будет здоров, война заберёт его снова.

Но в следующий раз, когда с фронта вновь перестанут приходить письма, в отражении Ольгиного зеркала будет только пустота...

Иллюстрация