Рассказ из повествования

Игорь Минеев, несмотря на малые лета, всё же помнил:  в селе Сосновка изрядно новостройных изб, и тихих, скромных, и хоромных, рубила плотницкая ватага Макара Уварова…  Вернувшись с фронта, Макар ухватился за топор, подался в плотники, и, будучи бригадиром, полдеревни домов поставил, а заодно и семье хоромину срубил и дивными кружевами нарядил. Строил с размахом, с умыслом о большом приплоде, а так оно и вышло: к трём довоенным три послевоенных добавились. А потом, когда довоенные чада разбрелись по белу свету, а в озёрном краю осели лишь два сына и малая дочь, вдруг, одарив избой старшего сына, Макар подался на рыбацкую заимку, куда его, заядлого рыбака-любителя, сманили бригадирить.

Но до сего, помнимся, однажды вечером сидел дядя Макар под резными окнами величавой хоромины и тихо плакал, рукавом размазывая хмельные слёзы по плоскому, бурому лицу. Поджидая тогдашнего приятеля Петьку, послевоенного Уваровского сынка, Игорь присел на лавку подле дяди Макара, который и поведал соседскому парнишке свою беду.

Макар о ту пору годом да родом губы винцом марал, а тут выпил с плотниками – по четырём углам новостройную избу обмывали, и тётка Наталья, смолоду сердитая, возьми да и угости мужика по плечу скалкой, которой тесто раскатывала. А коль винопивцев на дух не переносила, то и вытолкала мужика взашей: мол, ночуй в стайке с коровами. Вот Макар и жаловался Иорюхе: «Ну, с коровами дак с коровами, а почо драться-то?!»

Парнишку рассмешило: баба мужика отбуцкала. Упаси Бог, мать его голос бы на отца повысила, не говоря уж о том, чтобы руку подняла; отец так глянет, сердце в пятки улетит от страха. Чтобы не обидеть соседа, парнишка силком сдерживал смех, распирающий щеки, хотя уже и не впервой видел плачущего Макара, и вырешил: половая тряпка, не мужик.

Но помнится, однажды в школу позвали фронтового разведчика, кавалера орденов Славы трёх степеней, — считай Героя, и какое вышло диво, когда тем кавалером оказался Макар Уваров, который вдоль и поперёк прошёл войну, а где и прополз на брюхе. А ведь сроду не заикался, и при орденах не хаживал… Вот на школьной встрече с кавалером Игорюху и подивило: добывая языка, столь супостатов скрутил, приволок в окопы, и столь своеручно удушил и вырезал, а от бабы своей оборониться не мог, когда Наталья его, выпившего, поколачивала и гнала спать по теплу на сеновал, по зиме – в коровью стайку, где мужик и ночевал в жердевых яслях на сене, слушая сокрушённые вздохи коровы. 

 Побои и обиды Макар переносил без горечи, а, яко дитё малое, всплакнёт, и дальше с Натальей полюбовно живут, хлеб жуют, ино и посаливают. Шутит: «Прости, мила, что меня била!.. утрудилась, надсадилась...» Ох, верно сказано: милые бранятся – тешатся. Бывало, на тёплую Пасху Христову либо на Троицу, в избе ли, в ограде ли накроют белой скатертью широкий стол, выставят щедрое угощение, и когда гости отпочуются, чем Бог послал, обнимет забайкальский казак Макар свою кубанскую казачку Наталью-красу, русую косу, и так голосисто, душевно поют, что соседские жёнки, со светлой завистью обмерев у распахнутых калиток, слезьми уливаются.

Ай, запрягу я тройку борзых,

Тёмно-карих лошадей, ай-да ей.

и помчуся-а я в ночь морозную,

Прямо к лю-у… к любушке-е своей…

 Помнится, Игрюхина мать посиживала на лавочке с Фросей, младшей сестрой, слушала песнь и дивилась:

 –  Эко, браво Уваровы поют…

Фрося блаженно улыбнулась: 

 – Дак живут душа в душу, вот и поют дружно …

–  Жалеет Макар Наталью… – Игорева мать с завистью вздохнула, помянув сварливого, бранчливого мужа.

И помчуся-а я в ночь морозную,

Прямо, прямо к лю-у… к любушке своей

По привычке кони знают,

Где сударушка живёт…

До войны Макар сошёлся с Натальей, и соседи дивились: шибко уж пара несуразная, ежели по красе: Наталья – пышно цветущая ранним бабьим цветом, и Макар – аршин с шапкой, на голову ниже жены, вроде комлистый листвяк, низовым пожаром прокопчённый. Но свились вьюн и вьюница на рассвете, на закате не разовьёшь…

И вот накануне Дня Победы позвали Макара в Дом пионеров, где собрались школьники от мала до велика; и мужик, очутившись на сцене рядом с ведущей, стыдливо воротя лицо от восторженных ребячьих глаз, вдруг растерялся. Балагуристый, баешный, а при народе, словно язык проглотил, и 

отвечал ведущей коротко, вяло. Развеселил фронтовика лишь смелый вопрос бойкого третьеклассника:

 – А Вы Гитлера видали?.. Баушка говорела: Гитлер – чёрт с рогами, с хвостом и копытами…

  – Во, во, во!.. – Макар одобрительно улыбнулся и подмигнул малышу. – Верно!..  Чёрт рогатый и хвостатый…Мы на его могилу осиновый кол забили – нечисть дак…

 И уж кто хитромудрый надумал …сам директор, поди…  но зазвали Макара с гармонью, и, коль тот не ведал, что и говорить о войне, попросили сыграть и спеть.

 – Тогда пляшите… – улыбнулся Макар, и крылато метнулись пальцы гармониста по ладам и басам… замерли… и запела гармонь нежно:

Если бы гармошка умела,

Всё говорить, не тая!

Русая девушка в кофточке белой,

Где ж ты ромашка моя?..

Спустя годы Игорю доспел, что Макар воспевал жену свою Наталью; а тогда, выслушав песнь, ведущая попросило спеть фронтовое: дескать, малы ребята про ромашки слушать, и Макар согласился, но, перебирая в памяти песни военного лихолетья, вдруг удивился: во всякой песне – любимая жена либо девушка. Махнув рукой, тихонько заиграл, запел, сронив седеющий чуб на меха:

…Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришел к тебе такой.

Хотел я выпить за здоровье,

А пить пришлось за упокой.»

И пил солдат из медной кружки,

Вино с печалью пополам…

 Макар спохватился: ох, напрасно пел ребятишкам про солдата, который на могиле жены пил горькую со слезами, рано им эдакое знать, и чтобы дохнуло порохом в ребячьи души, вспомнил боевую песнь:

…И врага ненавистного,

Крепче бьёт паренёк.

За Советскую Родину,

За родной огонёк…

Пожилые учителя помнили, что по молодости, до войны еще, Макар играл на гармони, пел и плясал на клубной сцене, но когда исподтишка обвенчался с Натальей, та посидела на репетиции, ревниво глядя, как бравые клубные девахи кружатся возле гармониста, и встала поперёк: «либо я либо клуб? ..выбирай?..». Макар выбрал Наталью, стали петь в застольях напару.

Отыграл Макар школьникам, и те читали наизусть стихи о героизме русского солдата, о советской родине; читали без запинки, от зубов отскакивало, а фронтовик горевал, что его ребята учатся через пень колоду. Потом четвероклассник Игорь Минеев …круглый пятёрочник, гордость озёрного села… притомил народ странным стихом собственного сочинения: де, стали люди помирать от глада и хлада, от тяжких недугов, и тогда сели на земь инопланетяне с рогами …антенны, торчащие из башки… и умных погрузили на корабль, увезли в дивные и богатые инопланетные края, а дураки остались на земле. Помирать…

Омрачил Макарову душу инопланетный стих, но увеселил башковитый малый из бурятского улуса, восславивший Еравну[1] в певучем и нежном стихе:

О, Еравна!

Размах твоих крыльев широк.

Мускулистые ноги изменят

Диковатой и резвой косуле,

Пожелавшей тебя обежать.

Тайны дебрей твоих неприступны,

в гордой шири степей и лесов

каждый камень и лист

здесь на духе отчизны настоян^[2]…

Макар прослезился, слушая малого, и снова погоревал о своих ребятах: палкой не заставишь стих выучить; Мишка даже «Муму» не может дочитать; похоже, восемь классов со слезами кончат и – быкам хвосты крутить, либо на рыбалке сопли морозить, либо уж по его пути топором махать; одна надежда на Елену, хотя, опять же, девка – чужой товар, отрезанный ломоть. 

* * *

И вот спустя годы, Игорь, будучи в селе, навестил бывших соседей Уваровых… Долго ли, коротко ли чаевали, но вдруг Макар спохватился и принёс из горницы потёртую гармонь.

 – С фронта, паря, дюжит…  Гармошки на фронт вагонами посылали, зараз с винтовками. Ясно море, чтоб солдатушки-бравы ребятушки воевали и не унывали..

В Игоревой памяти вдруг зазвучала песня царских рекрутов:

Солдатушки, бравы ребятушки,

А кто ваши жёны?

Наши жены – ружья заряжёны,

Вот кто наши жёны.

После сего в памяти послышалась песня, лихо переиначенная газетными щелкопёрами:

Журналисты, братья скандалисты,

А кто ваши жёны?

Наши жёны –  ручки заряжёны,

Вот кто наши жёны…

А Макар той порой разглагольствовал про песни под гармошку:

 – Помню, паря соберутся казаки на праздник .. скажем, на Троицу… ну, ясно море, выпьют по рюмочке, песни затянут, протяжные або плясовые. И гармошка явится. Напоются, напляшутся, гармонь отложат, опять у их говоря. А я …мал да удал рос…гармошку утяну, пробую играть. Ясно море, так мне глянулось играть, казаки силком гармошку забирали. Под кроватью прятался с гармошкой, клюкой оттуда выгребали…

  Макар накинул ремень, пробежался по ладам и басам, и для весёлого зачина отчестушил:

На яру стоит избушка,

Красной глиной мазана.

Там живёт моя подружка,

За ногу привязана….

Потом начал было песнь…

Если бы гармошка умела,

Всё говорить, не тая!

Русая девушка в кофточке белой,

Где ж ты ромашка моя?..

Раздумал петь, обнял жену-ромашку, а Наталья …милые бранятся, тешатся… свычно проворчала:

 – Ромашка… Вам бы рюмашку, а не ромашку.

 –  Давай, ромашка, нашу казачью. Подпевай. 

…Со графином, со вином

Девка выходила,

И с улыбкою она

Парню говорила…

А ей парень отвечал:

«Будь моей невестой!

Видно, Богом суждено,

Жить нам с тобой вместе

Вместе радости делить

И крушиться в горе,

Через годы с тобой плыть,

В жизненное море…

Не подавая вида, вновь, как в отрочестве, подивился Игорь: и как они сошлись, как сжились: Наталья – рослая, дебелая кубанская казачка, Макар –  чёрный, что головёшка, корявый забайкальский гуран[3]. Да и характеры разные: властная, горластая Наталья и Макар, смирный, вроде комара не обидит, хотя и облаающий бычьей силой.

Вот холодный пост пройдёт,

И рука с рукою,

В храм нас Божий поведут,

Милая с тобою…

И поставят с тобой в ряд,

Пред святым налоем…

Мы услышим в первый раз,

С нами небылое…»

Тут Натальин мягкий, тёплый голос вдруг закружил над мужним:

«Нам причастьице дадут,

Чашу золотую,

Я тебя, мой дорогой,

Трижды поцелую…»

 –  Целуй, Наталья Батьковна. Почеломкаемся.

 – Обойдёшься.

 – Целуй, целуй!

 – Не заслужил…

 – Пошто?

 – Пить надо меньше, – ласково укорила жена, да и, встав, звучно чмокнула Макара в потную лысину. – А помнишь, Макар, как мама раньше пела: «Ой, ты, злодеюшка, ой, варвар-сомуститель, за что ты мучаешь, девчоночку меня…»

 – Не, Наталья Батьковна, мамину песню нам не потянуть… Эх, умели наши отцы и матери петь и жить по-божески, по-русски, – певень поставил гармонь на лавку. – А уж наши робяты, внучаты жить разучились.

 – Кого городишь, старый Мазай?!

 – Городи, не городи, Наталья, а в городу глянул: худо живут, не жалеют друг друга…