— Ты вообще в своем уме такое предлагать? Мне? Мне, которая прожила в сталинке двадцать три года? И на старости лет в хрущобу или панельку? Да? — Вероника злобно сверкнула глазами на мужа.

— Лучше в хрущобу. — тихо, почти шепотом промямлил Илья, бывший муж Вероники. — Хрущобы подпадают под реновацию. — Мужчина трусливо впечатался в диван, округлив глаза на разъяренную бывшую супругу.

— Вероничка, ты только не кипятись, дружочек, не кипятись. Я готов уехать в коммуналку на окраине, а Мариночке купим квартиру в новостройке.

Вероника деланно зарыдала и запричитала.

— Маринку, единственную дочь, жилья хочешь лишить, из родной квартиры выгнать. Ой, мамочки...— не унималась женщина.

— Дружочек, но мне негде жить, ты и меня пойми. Ты меня разлюбила, встретила Геннадия. Я это принял, смирился. Но мне банально негде жить! — Илья смотрел на бывшую супругу глазами настрадавшегося дворового пса.

Вероника рухнула на диван и обхватила голову крепкими ладонями в массивных перстнях.

— Ладно, Илюх, подумаю я. — властно заключила женщина. — Только вот сейчас, сию минуту, свали куда-нибудь подобру-поздорову. Геннадий скоро придет. А ты его нрав знаешь.

— Милая, ну куда же мне идти? Я и так месяц по общежитиям, друзьям и хостелам скитаюсь, без рубля за душой. — на глаза Ильи наворачивались слезы, вызывая еще большее отвращение у Вероники. В глубине души он себя ненавидел, презирал за слабость, поражался собственной бесхребетности.

— А я тебе сколько раз говорила, что хватит горбатиться на дядю, надо открывать свое дело? Но дуракам закон не писан. Так и сдохнешь в нищете под забором. — заявила сварливая баба.

***

Илья вышел на слякотную тёмную улицу. Холодно. — Пришёл марток, надевай семеро порток. — прокрутилась в голове присказка, которую часто говаривала бабушка Лиза любимому внуку. — Бабуля, милая бабуля, если бы ты только знала в какое чудовище превратилась моя хрупкая и нежная Вероничка. Если б ты знала как мне плохо сейчас.

Илья присел на лавочку рядом с детскими качелями и закурил. Он продумывал план ночлежки, склоняясь к залу ожидания на Ленинградском вокзале. Родной Ленинградский, сейчас бы сесть на поезд и махнуть в город детства и юности. Илья помнил, что в Питере, а точнее в Сестрорецке у его семьи была старенькая дача. Он лет двадцать не был там, значился по документам собственником, но понятия не имел осталась ли в живых эта недвижимость, не отобрал ли ее какой-нибудь хапуга сосед.
А что если и правда махнуть? На боковой плацкарт деньжонок наскрести. Илью внезапно осенило, что его зарплатная дебетовая карта была с опцией кредитки, эдакое комбо. Всучили сотрудники банка как последнему лопуху, но эту опцию он никогда не активировал, даже забыл о ней. А что если? Эх, была – не была!

И вот уже пассажирский семичасовой поезд мчит Илью на малую родину, в незабвенный Ленинград. Как приятно стучат колеса, словно душу массажируют, все ее вывихнутые за двадцать лет позвонки простукивают и вправляют. Сердце мужчины обволокло сладким забытым детским счастьем, будто сахарная вата на первомай, которую тебе на палочке протягивает щекастенькая советская продавщица в белом накрахмаленном переднике и такой же кипельной косынке. Даже малюсенькая гордость за себя проснулась, что, наконец - то, как мужик поступил, а не как терпила и подкаблучник.

Младенческим сном проспал Илья до самого утра. Утром выпил чаю и шагнул на перрон, вдыхая ледяной воздух родного города. — А дышится здесь и правда легко и свободно, будто в прокуренные легкие закачали баллон кислорода, — заметил про себя мужчина, прокручивая в голове стишок Маршака «...вот какой рассеянный, с улицы Бассейной...», «...а с платформы говорят: это город Ленинград».

В кармане раздался звонок мобильного. Звонила дочь Марина.

— Папуль, ты где? Я так скучаю по тебе и волнуюсь. Мать совсем с катушек съехала с этой своей любовью.

— Привет, масён, я в Питере. Хочу навестить могилки матери и бабы Лизы и кое-какие дела порешать здесь. — выдохнул Илья. — вот взял недельный отпуск.

— Пап, знаешь, я тоже не хочу и не могу с матерью жить и ее приживальцем. Как вернешься, снимем с тобой квартирку, да хоть на окраине. Далась нам эта Бауманская. Люблю тебя, папочка. — Марина отключилась.

Через два часа Илья приблизился к воротам СНТ «Красный балтиец». Всё узнаваемо и даже сторожка та же, только чуть подшаманенная мастерами да облицованная. Первое апреля, снег почти растаял. Сердце забилось от страха увидеть на месте своего старенького дома пустоту или чужие пенаты.

Улица 5-я Восточная, уже скоро-скоро будет его садовый участок. Илья замедлил шаг. Опустив глаза вниз, прошёл еще метров сто, поднял голову и ...затрясся от рыданий, обмякшим телом уперевшись в кособокую, поросшую мхом калитку.
Минут десять он сидел на земле неподвижно, затем поднялся и подручными средствами попытался вскрыть ржавый замок калитки. Калитка поддалась.

Его взору предстал полуразваленный домик. Илье почудилось, что нет, это вовсе не тот дом, где он ребёнком проводил все летние месяцы с бабушкой и матерью.  Словно случилась амнезия, стеревшая напрочь воспоминания той поры. Светлой или какой? Память растворила событийный ряд, но работала на уровне ощущений, запахов, инстинктов. Стоит ли доверять затуманенному зрению?

Подняв голову выше, в высь, из которой его оплёвывало дождем северное ленинградское небо, Илья обозрел печную трубу и даже представил пахучие клубы дыма, расстилающиеся над ней. Глубоко вдохнул, выдохнул. Расплылся в улыбке.
Надо войти в дом, немедленно войти. Илья осторожно шагнул в труху, оставшуюся от крыльца. Не провалиться бы.

— Эй, дядь, ты что там суету наводишь? — раздался из-за останков забора деловитый басок. — Воровать нечего. Дом заброшенный. —  сообщил приближающийся голос.

Илья оглянулся и оторопел. Навстречу ему, сквозь многолетний осклизлый бурьян, направлялся бородатый человек и лицо этого человека казалось до ужаса знакомым.

— Господи, Серега, это ты что-ли? — Панкратов? Дружище! Ты ли это? — растрогался Илья.

— Да я, я! Кому быть то еще. — по-доброму рассмеялся Сергей. — Сторожу я уже лет пять наши угодья. А ты, брателло, какими судьбами здесь? — мужчины крепко обнялись.

— Я уж думал помер наш Илюха. Все тебя искали по интернетам. Председатель нашего товарищества искал, долги у тебя огромные накопились. Но никаких следов. Как сквозь землю канул. Правление собиралось участок твой с молотка пустить. — тараторил Сергей.

— Серега, брат, как же я рад. Как рад! — восклицал Илья. — Я в Москве обитаю теперь. Как женился двадцать лет назад, так и живу. А в Питере продал всё, кроме этой лачужки.

— Это хорошо, что вернулся, очень хорошо. Питер, он такой – как магнитом сюда назад тянет. Хоть на край света умотай, а душа болит. — откровенничал Сергей. — Я и сам, знаешь, уезжал отсюда, на заработки, на севера. Жизнь крутила и ломала, но, как видишь, жив, вернулся. Семьей правда не обзавелся.

— А я, вот, обзавелся, зато теперь на улице кукую, впору побираться идти. — будто себе под нос пробормотал Илья. Он перетаптывался с ноги на ногу, давали о себе знать промозглость и полуголодные несколько дней.

— Серег, чаем не угостишь? Продрог как цуцик.

— Конечно, пойдем, дружище, и не только чаем, а и чем покрепче. — рассмеялся Сергей. — Размещу тебя по высшему разряду. Сторожка хоть и старая, но внутри я ее знатно подлатал. А главное – тепло.

Вечер выдался искренним и душевным. Приятели вспоминали детство и юность, хохотали до упаду. Самым же удивительным открытием для Ильи стало то, что он оказывается совсем забыл, что слыл заводилой и авторитетом среди дачных пацанов, даже деревенские мальчишки его побаивались. Куда всё подевалось за эти двадцать лет? Будто в тартарары жизнь улетела.

— Завтра пойдем к нашему председателю, — разливая чай по кружкам, констатировал Сергей. — У нас освободилось место старосты, ты идеальный вариант, Илюх. Мало того, что юрист еще и построить нерадивых умеешь.

— Будто бы не про меня, — молча удивлялся Илья. — Неужели я превратился за годы брака в безмолвного чурбанчика, неспособного на поступки...А еще говорят, что любовь окрыляет. Да где она, любовь-то, теперь? Испарилась.

***

Время шло. Ближе к майским Илья приступил к реанимации родительского дома. Сергей помог ему с материалом, крышу вместе покрыли, крыльцо отремонтировали. Даже печка оказалась рабочей, даром что-ли бабушка Лиза приглашала лучшего сестрорецкого печника её класть.

Иногда позванивала взрослая дочь Марина, звала отца обратно, жаловалась на мать и отчима. Но что Илья мог ей предложить дельного? Переехать в крохотную лачугу без удобств на берегу реки Сестры? Это всегда пожалуйста, но захочет ли дочка перебираться из московской комфортной квартиры в старенький дачный домик. Бывшая жена не звонила вовсе, оно и к лучшему. – рассудил Илья.

Жизнь стала налаживаться. Работа старостой садоводческого товарищества оказалось не такой уж простой и требовала полной отдачи. Но свежий воздух, речка под боком, даже незатейливые огуречно-кабачковые истории настолько умиротворяли и придавали жизненных сил, что возвращаться в Москву не хотелось совершенно. Да и работа старостой, хоть и не мечта всей жизни, но как-то спорилась. Дачники уважали, председатель советовался, водонапорная башня исправно работала, заболоченный пруд на территории СНТ был очищен, а споры между непримиримыми соседями урегулировались в досудебном порядке.

Ветхий снаружи, но крепкий внутри, родительский дом, подобно Ноеву ковчегу, плыл себе, да и плыл будто во вневременно́м пространстве, с простецким домашним скарбом на палубе и приблудившимся к нему /к ковчегу/ трехцветным котом.

— Будешь Ноем, — сказал, как отрезал, Илья коту. — Договорились. — промурлыкал, соглашаясь, трехцветный кот и просканировал хозяина оранжевыми миндалевидными глазами.

Илья перестал загадывать далеко. Строить долгосрочные планы. Теперь его «тайм-менеджмент» распространялся исключительно на лес, рыбалку, огород, колку дров и обязанности старосты.

Наступила жизнь без строгих рамок, дедлайнов, сетевых платформ и прочих оцифрованностей. Хотя нет, цифры всё - же присутствовали. Любовь родом из детства – считать звезды на небе, сидя поздним вечером на крылечке, никуда не делась.

Жизнь без реноваций. Разве что завалившийся забор под реновацию попал. А кликушество бывшей жены Вероники про «сдохнешь в нищете под забором» теперь казалось Илье вовсе не страшным, а скорее нелепым. Добротный забор, колышек к колышку, восстановленный своими руками — под таким и умереть за счастье.

Жизнь без иллюзий, но с глубинной верой в то, что всё будет так, как должно быть. А значит – хорошо. Тем более, что совсем рядом самозабвенно бьется сердце реки Малой Сестры, уносящей на своих водяных крыльях горести и печали в акваторию суровой Балтики. Туда, где курчавые барашки морских волн ювелирно зашлифовывают человеческие следы на золотом песке.

Илл.: Денис Григорьевич Русаков, "Летние ночи", 2017.