В караул Гришка Затевахин заступил впервые. Его пост — асфальтовая площадка, огороженная колючей проволокой. На площадке стоит ряд БТРов, кормой приткнувшихся к угрюмому серому складу с зелеными воротами. Четырьмя окнами поглядывает на Гришку трехэтажное офицерское общежитие, которое торцом  примыкает к караульному посту. Окна в торцевой части на втором и третьем этажах. Оттуда доносится музыка, голоса, смех, вкусно пахнет жареной картошкой.

Во Внутренних Войсках Гришка служит недавно — два с половиной месяца. Движения его неторопливы, кажутся даже ленивыми, на лице выражение добродушной растерянности, свойственное людям мечтательным. Вроде бы абсолютно понятная, строгая караульная служба нынче кажется Гришке весьма странной штукой. Вот  огорожен, ровно преступник какой, рядовой Затевахин ото всего мира высокой колючей проволокой и ничегошеньки ему нельзя — ни спать, ни сидеть, и курить даже нельзя. И все-таки  — такая вдруг удивительная свобода, такое неожиданное раздолье! Все два с половиной месяца службы Гришка куда-то бежал, ползал, стрелял, разбирал и чистил автомат, отжимался, маршировал, зубрил уставы, драил полы, подметал плац и получал взбучки и зуботычины от офицеров, сержантов и «дедушек». Одним словом, ускоренно постигал всевозможные военные науки. А вот помечтать или о чем приятном вспомнить, так, не мимоходом, а всласть — это уж, будь любезен, только после отбоя. Но стоило Гришке лечь в койку, уютно хрустнув панцирной сеткой, едва он успевал подумать о чем-нибудь приятном, как звучала уже команда - «Рота, подъем!».  Теперь же —  думай, о чем хочешь, мечтай себе на здоровье — два часа на посту стоять. Уж такая вольница, что и курить  хочется. Но нельзя — и поэтому еще сильнее, ну просто дико хочется курить!

  Гришка оглядывается по-воровски и шагает за БТРы. Садится на корточки и загадывает: «Вот если с первой спички получится — тогда уж, так и быть, покурю». Спичка, вспыхнув, сразу тухнет. Гришка чешет подбородок. «Не считается», -  говорит сам себе и снова опасливо оглядывается. Истратив несколько спичек, закуривает. Тянет жадно, часто, во все меха, до головокруженья. Смолит украдкой, в рукав. Сердце его стучит часто-часто и сладко ноет у самого горла от опасности быть пойманным. Наконец Гришка растирает окурок берцем, глубокими вдохами унимает головокружение и радуется своей удаче — никто его не застиг.

 Гришка снова медленно ходит вдоль БТРов. Стволы у них задраны вверх, укутаны брезентовыми чехлами. Бронетранспортеры Гришке кажутся секретными сверхмощными телескопами, а стволы — оптическими трубами. И закрыли их специально, чтобы лишний любопытный глаз не узрел, чего там в далеких-предалеких галактиках тайное совершается. Из окон общежития снова доносится смех, и Гришкины мысли возвращаются из далеких космических глубин на родную землю.  Сегодня праздник — 23 февраля. Гришка представляет, как его друзья на гражданке, которые не служили да и не собираются -  пьют сейчас вино, целуются с девчатами. Отмечают. Нет, Гришка, конечно, за них рад. Только несправедливо это. Они отмечают, а он —  в карауле...

 А как было бы по справедливости?

  И грезится Гришке,  что по великой, высшей справедливости было бы вот как.  Вот вместе со сменой приводит его на пост взводный, начальник караула. На посту — все те же БТРы, тот же склад и колючая проволока вокруг, только рядом с зелеными воротами — стол и две лавки. Стол накрыт, посередине — бутылка вина. На лавках сидят две симпатичные девушки-прапорщицы из финчасти, улыбаются. Гришка удивленно смотрит на взводного, а тот спокойно ему говорит:

- А ты, молодой, думал в армии одна муштра? В армии все было, есть, и будет! Особенно для праздников! Вот тебе праздничный ужин. Но! Много не пить! Так только, для настроения тяпни — и хорош. Разговорами с девчатами сильно не увлекаться— про охрану поста не забывать ни на секунду! Все в меру чтоб! Как? Прояви, как говорится, солдатскую смекалку.

Гришка заглядывает в тарелки.

- Товарищ лейтенант, а там... перловка. (Перловку Гришка вкушает три раза в день, и она уже успела ему опротиветь).

- Так она ж сладкая! - довольным голосом отвечает взводный, поднимая вверх указательный палец.

- А курить можно, товарищ лейтенант? Раз уж такое-то, - вопрошает Гришка.

- Курить? Ни в коем случае!

Гришка осознает, что даже в мечтах его в армии остается некоторый порядок и дисциплина. И ему это даже нравится. Так и должно быть в войсках.

Ходит часовой Затевахин вдоль БТРов, улыбается своим мыслям. Останавливается, глядит на бронетранспортеры, потом в небо куда-то смотрит. Думает, что скучно, наверное, им там, гуманоидам, в своих загадочных и далеких-предалеких галактиках. Поди, таких праздников у них нет. Да и караулов, пожалуй, тоже нет. Только неоновый ядовитый свет, компьютеры, компьютеры везде,  услужливые роботы, говорящие какими-то стерильными голосами, да и вообще сплошная  стерильность везде и безвкусная эрзац-еда.

Спустились густые, сизые сумерки. На сером, сыром небе плывут тяжелые облака, плывут так низко, что кажется, будто заляпаны они земной грязью. Одинокая запоздалая ворона спешит на ночевку. Снега нет, нет и мороза. Но зябко, промозгло. Гришка прячет руки под бронежилет. В окнах общежития — теплый свет. И думается  сейчас Гришке, что очень уютно, угревно в комнатах общежития, и царит там удивительный лад. И весело, дружно — ведь праздник!

Гришка вспоминает, как малым еще возвращался домой зимними сизыми сумерками, хрустел лиловым снегом, и сам был, как ледышка — весь день играл в хоккей. И как радостно было ему видеть мягкий свет в окнах родного дома.

«Как хорошо дома сейчас», - думает Гришка. И понимает вдруг, что вот по-настоящему он осознает это только теперь. Нет, ему всегда было хорошо дома, но ощущалось, словно само собой разумеющееся, всегдашнее и вместе с тем мимолетное, неяркое чувство.  Нынче все по-другому. Гришка думает, что прекрасно было бы побывать дома. В отпуск. Да только кто ж отпустит? Вот если атаку на пост отбить — тут уж непременно дадут Гришке отпуск. Может и по ранению, но непременно легкому. А в довесок к отпуску еще и орден какой. Хотя, хватило бы и медали. И представляет уже Гришка, как он воюет с тремя нападающими, отстреливается, перебегает за БТРами. Ну а если их пятеро окажется? Тогда — может и хана…

О такой неприятности Гришке и думать не хочется. Но вот тревога в его мыслях остается. Он вспоминает слова замкомвзвода, старшего сержанта - огромного, двухметрового детины с удивительной фамилией  Малых. Старший сержант — помощник начальника караула, перед сменой напутствовал Гришку:

- Не дай Бог тебе при разряжании затупить и пальнуть! Тебе тогда — хана! Понял?

Гришке видятся сейчас сокрушительные сержантские кулачища и берцы сорок шестого размера. Гришка хоть и знает, как Отче Наш, а все же трижды повторяет  вслух порядок действий при разряжании своего АК. Главное не торопиться — и все он сделает правильно. И все-таки Гришка немного волнуется. Нет, он еще не настоящий солдат. Как же ловко и привычно обращаются с оружием старослужащие, будто оно уже давно стало продолжением их самих. Гришке же так лихо  обходиться с автоматом пока не удается. Интересная и волнующая  штуковина — автомат. Гришка снимает его с плеча, разглядывает, словно видит в первый раз. Почему-то так приятно чувствовать в руках его тяжесть, ощущать ладонями и пальцами пистолетную рукоятку, изгиб спускового крючка и холодное цевье. Одновременно с благоговейным, волнительным чувством оружия в своих руках, Гришку удивляет и потрясает то, что маленькая, простая пулька способна окончить путь человека - такого загадочно сложного существа со всеми его мыслями, заботами, умениями, знаниями, привычками, воспоминаниями,  мечтами, чувствами, характером и знакомствами. Одна простая пулька способна погасить целый мир, необъятный мир задуть, словно свечку. А вселенная вокруг, эта земля, моря, горы, реки и леса, солнце и звезды в небе, миллиарды людей, наконец, даже и не заметят пропажи целого мира.

Совсем стемнело. У склада зажглись фонари. Мир будто сузился и напирает теперь непроглядной холодной тьмой со всех сторон на островок бледного света, на котором ютится  одинокий часовой.  Наверное, скоро смена — часов у Гришки нет.  Ему представляется сейчас караульное помещение со спертым воздухом, с  запахом сырого пола и мокрой тряпки, настилом-нарами для отдыхающей смены,  потрепанным, пахнущим затхлостью томиком рассказов Горького,  одиноко лежащим на книжной полке. Томик болезненно худощав — множество его пожелтелых страниц вырвано. Представляется взводный - заложив руки за голову, он лежит на топчане рядом с оружейной пирамидой. Сегодня он неразговорчив и хмуро пялится в потолок. О чем думает взводный?

Где-то вверху слышится скрип и треск открывающихся деревянных оконных рам. Гришка  смотрит в окно общежития. Там силуэт человека. Он то темный, то становится белесым, когда высовывается из окна. Человек этот энергично машет руками, так,  будто он сеятель из стародавних времен.

- Солдаты, курите! - слышит Гришка знакомый зычный голос. Это командир третьего взвода Гришкиной роты, старший лейтенант Прыжков, добряк и редкий хохмач. Слышится уже и женский умоляющий голос:

- Вася, ну хватит тебе, пойдем приляжешь! Пойдем, Вася, хватит.

В окне, за Прыжковым, Гришка скорее угадывает, нежели видит знакомое миловидное лицо.

- Солдаты, курите! - снова громко возвещает Прыжков сильно нетрезвым, неверным голосом и еще раз, как сеятель, широко взмахивает рукой. - Вас еще много ждет... всего...  Кури-и-ите!

Прыжков громко и смешно икает на последнем слове.

Деревянные рамы снова со скрипом и треском закрываются, и Гришка едва слышит:

- Я-то знаю! Знаю...

Гришка подходит к границе поста, под окно,  разглядывает темный асфальт — на нем неясно белеет десятка полтора сигарет.

«С фильтром! Ну дела!» - радостно и удивленно отмечает Гришка, собирает сигареты и бережно рассовывает по карманам.

Старший лейтенант Прыжков — личность в полку одна из самых обсуждаемых. Он некрасив, маленького роста, ходит мелким, резким шагом, точно все время пытается разбежаться, но невидимые силы не дают ему этого сделать. Голова тоже маленькая, с жестким волнистым рыжеватым волосом, лицо морщинистое, будто преждевременно исстарившееся — хотя Прыжкову двадцать пять. И словно какой-то неведомый шутник ради злой забавы прилепил к этому лицу непомерно большой нос картошиной. Глаза у Прыжкова часто лучатся добродушной усмешкой, они наполнены в такие мгновения жизнью и азартным детским любопытством. И удивительно — у Прыжкова - необыкновенной красоты жена. Выше его на голову, длинноногая, статная, с миловидным личиком, зелеными глазами, торжествующе глядящими из-под длинных, пушистых ресниц и прямыми светлыми, искристо струящимися на солнце волосами. Когда во время построений на плацу она появляется на ступеньках КПП, строй неожиданно слаженно, будто по команде,  делает равнение на КПП. И даже замполит майор Лукин по прозвищу Лука,  выступающий перед строем  с очередным «Евангелием от Луки», распекающий солдат за неуставные взаимоотношения и прочие разнообразные грехи,  оглядывается на КПП, осекается и не сразу может продолжить свою обличительную речь.

В полку Прыжкову за глаза многие искренне завидуют, им восхищаются, за него  переживают, кто-то даже жалеет его — поди, непросто с такой жить, будто на вулкане, изведешься весь. Бывает, и предрекают нехорошее. Часто недоумевают — ну как Прыжкову удалось покорить сердце столь удивительной красавицы, жениться на ней  и привезти ее в казенную комнатушку офицерского общежития? И версии высказываются совершенно разные, от самых романтических до жутко похабных, но правды, похоже, не знает никто.

  Зато все офицеры уже второй день  знают, что через два с половиной месяца их полк ждет командировка туда, где гремит война - вторая чеченская. Уже послезавтра начнется боевое слаживание. А сейчас ничего не ведающего рядового Гришку Затевахина сменяют на посту. Гришка вернется в караульное помещение, сдаст оружие и, широко улыбаясь, полезет в карманы за сигаретами и воскликнет:

- Солдаты, курите!

И, конечно, расскажет о диковинном происшествии.

Его взводный все также будет лежать на топчане и хмуро пялиться в потолок. Старший лейтенант Прыжков уснет тяжелым, обморочным сном, а рядом горестно вздохнет его красавица-жена.

Что будет с Гришкой, взводным и Прыжковым там, в грязной мешанине  окопов,  среди едкого крошева мрачных и сырых подвалов, пропахших мышами, потом и табаком, на серых долгих дорогах, изматывающих неослабной тревогой, пылью  и  колдобинами? Кто знает, кто знает…

Илл.: Сергей Трошин