В обеденный перерыв, взглянув на часы, Антон подоткнул рукавицы под бетонную плиту, рядом прислонил совковую лопату и тяжёлые носилки, махнул ребятам из бригады, чтобы отправлялись в столовку, а сам, не переодеваясь, как был в спецовке, помчался в общагу, которая была в десяти минутах ходьбы от стройки, где он работал. Побежал, чтобы немного перекусить. Пожилая вахтёрша, одетая в синий застиранный халат, в косынке и в галошах на босу ногу, остановила его, громыхнула ведром и шваброй и, перебирая стопку газет и писем на столе, протянула телеграмму.

— Дубравкин, пляши, тебе телеграмма, — густо забасила она и, вытащив мятую пачку папирос, закурила и гулко закашлялась. — У, зараза, не в то горло попало, — сказала она, вытирая слёзы, и громко протяжно чихнула. — Вот так всегда, как начинаю дохать, потом чих нападает, — и, несколько раз судорожно вздохнув, рявкнула во всё горло. — Правду говорю, — долго сморкалась в грязный носовой платок и, шмыгнув носом, ткнула пальцем в телеграмму и прогнусавила. — Кажись, брат прислал, тоже Дубравкин. Что пишет, а? — и приподнялась, стараясь заглянуть.

Антон развернул телеграмму, прочитал и, присвистнув, остановился, прислонившись к стене. «Умерла мать. Приезжай». Опять прочитал. Нахмурился. Отмахнулся от вахтёрши, которая настойчиво пыталась заглянуть через плечо, чтобы прочитать, но не получилось и она, заворчав на кого-то, громко рявкнула, чтобы не путались под ногами, и принялась протирать грязные полы в вестибюле. Антон поднялся по лестнице, зашёл в свою комнату, оставив распахнутой дверь, уселся на расшатанный стул и молча уставился в большое окно.

— Эй, Т-тоха, что не о-отзываешься? — заглянул в комнату рыжий взлохмаченный парень в пузырястом трико с белыми лампасами и линялой голубой майке. — Х-хлеб есть? Дай ку-кусочек. За-забыли купить. Ве-вечером занесу. Я полбулки во-возьму. Х-хорошо? — заикаясь, сказал, прошёл в комнату и, заглянув через плечо в листок, присвистнул. — Ничего се-себе! А успеешь, А-антошка?

— Не знаю, — сказал Антон. — Ничего, немного подождут.

— Эй, Петруха, куда пропал? — забасил кто-то в коридоре. — Опять кого-то объедаешь, проглотина? Мужики, гоните рыжего в шею! Сам жрёт в три горла, а с нами не делится. Слышь, Петька, хлеб тащи, суп стынет! И перчик с чесночком прихвати, если есть. Глянь, может, у кого-нибудь горчичка завалялась. Тоже забери…

— А-антохе те-телеграмму принесли, — отозвался взлохмаченный парень. — М-мать померла. Л-ладно, Тоха, что-нибудь п-придумаем, — сказал он, выскакивая за дверь, и громко закричал в коридоре. — Му-мужики, о-общий с-сбор, с-срочно требуется по-помощь!

Антон сидел, перекладывая с места на место несколько фотографий, где был он с матерью и отцом, а на другой родители, молодые ещё, а здесь мать с Борькой, младшим сыном. Антон пытался подсчитать, когда был в деревне и не смог — запутался. Долго, очень долго не ездил домой. А теперь, когда матери не стало, ничего не держит, ничего не связывает с деревней, разве, что брат, которого не видел много лет, с той поры, как уехал в город. Уехал и позабыл про всех…

В коридоре загромыхали шаги. Распахнулась дверь. В комнату ввалились ребята. Поставили огромную сумку с продуктами на стол, Рыжий лохматый парень, покопавшись в кармане, вытащил свёрточек, развернул и положил рядом с сумкой небольшую стопочку денег.

— Т-тоха, вот для те-тебя со-собрали, — сказал Пётр, и мотнул нечёсаной гривой волос. — Т-там продукты. На-накупили, что в магазине бы-было. Пригодятся. А ещё де-деньги. Ребята со-собрали, кто с-сколько с-смог. Не о-отказывайся. Те-тебе нужны бу-будут.

Утром, подхватив сумку, помчался на вокзал, купил билет на проходящий поезд в плацкартный вагон и более трёх суток добирался до своей станции. Напротив сидела семья. Основательно устроились, надолго. Всю дорогу что-то жевали, перекусывали, пили, доставая из многочисленных пакетов и баулов, а в свободное от еды время спали и кричали на сынка, который так и норовил залезть на багажную полку или что-нибудь выбросить в окно. Одни пассажиры высаживались, другие заходили, пили, ели, рассказывали длинные нескончаемые истории, ходили в тамбур, чтобы покурить, а потом усаживались и опять начинались долгие дорожные разговоры.

Протяжный гудок, поезд стал замедлять ход, а вскоре остановился на небольшой станции, если можно было так называть узкую утрамбованную полоску земли и покосившуюся будку с запущенным палисадником. Антон набросил ветровку на плечи, подхватил сумку и спустился на перрон. Возле покосившегося забора, в тени реденьких чахлых кустов сидели старухи. Продавали проезжающим малину стаканами, семечки, в банках виднелись малосольные огурчики, а рядом поблёскивали влажными боками свежие огурцы, помытые тут же в ведёрке, отдельно горки вяленых окуньков и плотвичек и ещё всякая мелочь, которую не возьмёшь в поезде, но всегда хочется в дороге, особенно в дальней.

Остановившись, Антон закурил. Помахал рукой проводнице. Хорошая девка. Добрая. Чаем угощала. Он притащил бутылку. И всю ночь сидели, про жизнь разговаривали. Проводница пожалела его, когда он рассказал о матери. Обняла Антона, прижала к высокой груди, а он притих, лишь крепче прижался к ней. Проводница сказала, что через день-два снова здесь будет. Поезд стал притормаживать, она чмокнула его и подтолкнула к лесенке. Пора выходить…

— Антошка, ты, что ли прикатил, иль ошиблась? — прищурившись, приложив тёмную ладонь к глазам, сказала старуха, сидевшая на перевёрнутом ящике, а перед ней стояло ведёрко с малиной, холщовый мешочек с семечками, а рядком лежали бумажные кулёчки. — Сразу не признала… Неужто приехал? И как же ты надумал, а? Чудно, прям, чудно!

— Здрасьте, бабка Тоня, — делая ударение на последнем слоге на имени, так всегда называли старуху в деревне, сказал Антон. — Да вот, принесли телеграмму, и никуда не денешься, на следующий день пришлось ехать. Как там наши-то поживают?

— А что ваши-то? — утирая рот ладошкой, сказала бабка Тоня. — Вчерась вашу мамку схоронили. Бориска плакал. Сильно. Один остался, бедняжка. Ох, досталось ему, пока ваша мамка болела, врагу не пожелаешь. Кожа да кости от парня остались. А тебе, Антошка, нужно было раньше приезжать, раньше, когда мать живая была, когда она ждала тебя, все глазоньки проглядела! А ты позабыл про мамку, опоздал… Даже в последний путь не проводил. Не по-людски получилось, Антошка. Всё, схоронили вашу маманьку! — и, поджимая губы, закивала головой. — Царствие небесное, голубушке!

— Почему похоронили? – Антон удивлённо взглянул на старуху. — Я же приехал. Подождали бы…

— Ждали тебя, ждали, а сколько можно, — поджимая впавшие губы, зашепелявила старуха. — Долго не держат. Обычаи такие. Думали, вообще не появишься. Сколько лет ни слуху, ни духу, а сейчас заявился и — почему не дождались... — и не удержалась бабка Тоня, съехидничала. — Видать, хорошо живёшь, ежли про деревню забыл. Ну ладно, это не моё дело, пусть на твоей совести будет… Я заходила к вам, постояла возле мамки вашей, как раз мужики собирались выносить её, попрощалась — хорошая она была, душевная, всплакнула и подалась сюда, чтобы к поезду поспеть. Хоть лишнюю копеечку заработаю. Надумали поросёночка брать, а на пенсию не разбежишься. С хлеба на воду… — старуха приложила ладошку к глазам, взглянула. — Вон ещё один поезд останавливается. Так и сижу на станции каждый день, а старик мой за хозяйством присматривает…

— Ладно, баб Тоня, я пойду, — помолчав, сказал Антон, поднял сумку и направился по тропинке. — Зарабатывай на своего поросёнка. Не стану мешать.

— Ну, беги, беги, — отмахнулась старуха и, привстав, протяжно и пронзительно заголосила, заметив, что с поезда сошли пассажиры. — Подходите, люди добрые, пробуйте! Вот свеженькая малинка. Прямо с куста. Вкусная, сладкая — страсть! Свежие огурчики, прямо с грядки. А вот семечки. В печке держала. Запашистые! Сама бы лузгала, да зубов не осталось. И рыбка, хоть невелика и неказиста, но скусная — страсть! Берите, берите, не пожалеете…

Антон взглянул на вокзал, если можно так назвать небольшую облезлую будку, некогда покрашенную в голубой цвет, но сейчас лишь в некоторых местах сохранились островки краски. Здесь продавали билеты на проходящие поезда. Над дверью выцветшая большущая вывеска, сделанная местным художником, где коряво написано «Ж-ный вокзал» и какая-то закорючка, не то точка, не то запятая, а может кисть упала. Рядом с входом висел запылённый помятый рукомойник, в котором и воды-то сроду не было. Так, для блезиру… Возле двери вкопанная скамейка, отполированная отъезжающими и провожающими, а рядом проржавевшее ведро. Ведро, наверное, было для мусора, но туда не бросали, а вокруг скамьи был толстый слой окурков и шелухи от семечек, виднелись выцветшие конфетные фантики и среди этого мусора мелькали, словно монетки пивные пробки. Пиво брали тут же в поездах, когда они останавливались на станции. Местные мужики специально поджидали. Проводницы знали об этом и заранее готовились, приносили в тамбуры бутылки с тёплым пивом. Мужики, едва поезд замедлял ход, быстро мчались вдоль вагонов, торопливо совали мятые деньги проводницам, а они ворчали для проформы и передавали тёмные бутылки, обзывая местных — алкашами, а те в ответ — маклачками. И мирно расходились. Так было всегда.

Поправляя тяжёлую сумку на плече, Антон неторопливо пошёл по тропинке, что петляла между кустами. Высокая трава уродилась, густая. Антон взглянул вдаль. В прогалах была видна деревня, растянувшаяся вдоль реки. Прямая улица разделяла деревню, а от неё многочисленные переулки, словно паутинки, разбегались во все стороны — это было заметно с пригорка, когда Антон приостановился, вытер вспотевший лоб, достал сигарету, закурил и опять зашагал по натоптанной тропе.

— Брысь, зараза! — неожиданно ругнулся Антон и замахал рукой, когда на тропинке появилась невесть откуда взявшаяся чёрная кошка, уселась на островке травы и, не обращая на него внимания, принялась умываться. — Пошла отсюда, пошла!

Ухватившись за пуговицу, Антон, хоть и не верил в приметы, но сейчас, почему-то это сделал и, быстро шагнув вперёд, трижды сплюнул через плечо. Оглядываясь на кошку, она продолжала сидеть, Антон заторопился мимо старого разрушенного коровника, от которого остались стены с пустыми проёмами, крыша давно провалилась, кое-где торчали стропила, а всё вокруг позаросло крапивой да чертополохом. Среди травы мелькали куски шифера и столбики сложенного кирпича. Наверное, деревенские жители для себя приготовили — всегда в хозяйстве пригодится. Антон громко кашлянул — стая ворон всполошилась, с карканьем поднялась и закружилась над ним. Он шагал по узкой тропке, поглядывая на дальнюю речку, что протекала позади огородов, туда бегали купаться с друзьями и с братом. А за ней, на другой стороне, шумел густой лес. Летом, в основном, в августе, лесник выделял делянку, и они вместе с матерью звали знакомых и друзей на подмогу и уезжали в лес. Валили деревья, какие показывал лесник, обрубали сучья, цепляли к лошади, волоком вытаскивали на опушку, а уже оттуда увозили в деревню. Потом целыми днями пилили и кололи дрова, складывая огромные длинные поленницы вдоль палисадника, вдоль заборов, а ветви, которые забирали из леса и прочую мелочь уносили к баньке. Всё в дело пригодится, как говорила мать. Главное, чтобы до следующего года хватило. Так было, пока он учился в школе, а потом уехал в город и там остался. Первое время редко, но всё же ездил домой, а потом перестал. Далеко. А приезжал, помогал мало, больше отдыхал, вечерами пропадал в клубе. И в лес не ездил. Всегда находилась причина, чтобы остаться в городе: то учёба, то практика, то заболел. И так было постоянно. А мать с братишкой каждый год собирали помощь, как было принято в деревне и уезжали на делянку. После учёбы, когда устроился на работу, вообще в деревню перестал ездить. Решил, что мать с братишкой сами справятся, да и времени свободного не было. Не было, пока не принесли телеграмму…

Вздохнув, Антон остановился. Скинул тяжёлую сумку, закурил и посмотрел вдаль. Там, мимо приземистого магазина из красного кирпича пропылил автобус и, заскрипев рессорами, остановился. Донёсся лязг разболтанных дверок. Несколько человек спустились, потоптались, поудобнее перехватывая кладь и разошлись в разные стороны. Наверное, в райцентр ездили. Там в магазинах побогаче выбор, чем в сельмаге. Протарахтел мотоцикл. Ткнулся в стенку. Не заглушая, паренёк в расстегнутой цветастой рубахе прислонил его возле широкого окна с толстыми решётками, а сам поспешил в магазин. Наверное, за хлебом отправили, а может за солью или ещё за какой-нибудь мелочью…

Придерживаясь за кусты, Антон спустился по косогору к деревне, огляделся и по заросшей тропинке направился вдоль огородов — так быстрее. Кое-где были привязаны телята. Некоторые лежали, а другие, взбрыкивая, носились по кругу. Вон гуси, переваливаясь, направились к мелкому озерку. Распугивая птицу, мимо промчались ребятишки. Наверное, побежали купаться, а может, в войнушку играют. Каникулы. По старой меже поднялся к небольшой баньке. Дверь приоткрыта. Заглянул. Оттуда выскочила пёстрая курица, заквохтала, а потом опрометью пустилась к соседнему двору. В предбаннике низенькая лавка, на которой валялась тряпка, а на гвозде висела забытая старая рубаха. Наверное, Борька оставил. Антон зашёл во двор. Захлопнул калитку, чтобы чужие куры не забредали. Пустой двор. Тишина. Вдруг загавкала старая собака, выбралась из будки, лениво облаяла, завиляла пушистым хвостом и тоненько заскулила. Видать, хотела сказать, что дом остался без хозяйки. А потом собака скрылась в будке, лишь морда торчала наружу и внимательные глаза следили за ним, когда он подошёл к крыльцу. Антон хотел было зайти в дом, да не стал торопиться, а присел на верхнюю ступеньку крыльца и закурил, осматривая заросший травой огород, на котором, кроме картошки и свеклы, больше ничего не росло. Повсюду сорняки. Видно, что некому ухаживать за огородом. А раньше, он помнил, верхнюю часть огорода, рядом с баней, занимали многочисленные грядки, где мать сажала огурцы с помидорами, морковку, лук и прочую мелочь. Зимы долгие, не протянешь без солений-варений. Всего много было, а сейчас пусто…

Заорал петух, захлопал крыльями и принялся расшвыривать мусор на утоптанной земле, выискивая корм. Прижимаясь к земле, промелькнула серенькая кошка и исчезла в покосившемся сарае. Наверное, полезла на сеновал. Там раздолье для охоты. Закудахтали тощие куры, сбегаясь к петуху, и принялись что-то подбирать среди мусора и травы. Возле погребки, что стояла неподалёку от калитки, шумел высокий тополь. Это с братом, Борькой, его посадили, когда мальчишками были. Глянь, как вымахал. Казалось, что ещё выше стал. Мать всегда говорила, что тополь верхушкой в небо упирается. Внутри погребки всегда хранились косы, лопаты, грабли и мотыги, и прочий инструмент, а ещё летом, в самую жару, ставили раскладушку и спали там. А какой здоровущий погреб! Несколько дней копали. Соседи приходили, помогали. Холодный — страсть! Бывало, до костей продрогнешь, когда его чистили по весне. Хороший погреб, просторный. В нём картошку держали, банки с соленьями-вареньями, а летом опускали молоко, чтобы не скислось.

Вздохнув, Антон снова закурил. Осмотрелся. Казалось, изба давно заброшена. Если бы не собака и куры, можно сказать, что здесь никто не живёт. Двор зарос травой. Потемневший забор покосился и штакетин не хватает. А калитка, что в садик вела, вообще на одной петле провисла. От поленницы почти ничего не осталось, а раньше, как помнил, дрова выше забора укладывали. Много готовили, а сейчас… И дом давно не красили. Весь облезлый. Постаревший. И словно пониже стал, словно в землю врастает, как показалось Антону и повсюду оголтелая крапива. Сарай покосился. Дверь нараспашку. С одной стороны подпёрли толстыми слегами. Раньше держали свинку, а бывало, что и две, коза Манька была — бодливая, зараза, а сейчас — тишина... Антон поплевал на ладонь. Затушил окурок, растёр его, а потом бросил в траву. А если не затушишь, беда может случиться. Курица подхватит и куда-нибудь затащит. И тогда полыхнёт, ничем не остановишь. Он не забыл, как в детстве решил покурить. Братишку взял с собой. Спрятались за баней. Уселись на дырявое корыто. Он вытащил из-за пазухи отцовские папиросы, важно прикурил и принялся пыхать, как паровоз, хвастаясь перед братишкой, хотелось показать, каким взрослым стал, а батя с крыльца заметил дымок. Сдёрнул со стены кнут да к ним подался. Антон, похваляясь перед братишкой, смачно сплюнул и бросил окурок на землю, а сам опять взялся за пачку, доставая новую папироску. Не успел прикурить. Клочья сена и сухая трава, что валялись на земле, полыхнули. Они перепугались. Закричали. Стали затаптывать огонь, а он только сильнее разрастался. Антон дёрнул братишку, чтобы убежать и спрятаться, но из-за угла появился отец. Вовремя подоспел. Сразу бросился тушить огонь. Кое-как засыпал его, затоптал, а потом содрал с них штаны, через колено перегнул и всыпал по первое число, как потом говорил. Неделю присесть не могли. Спали на животе. Братишку с той поры, ни за какие деньги не заставишь закурить, и сам на всю жизнь урок получил…

Протяжно заскрипела дверь. Донеслись шаркающие шаги на веранде, потом скрипнули половицы на крыльце и рядом с ним присел нескладный, горбатенький брат, одетый в линялое трико с пузырями на коленях, в рубашку, расстёгнутую до пупа, на шее простой шнурок и крестик.

— Опоздал, Антошка, — забубнил он и, не удержавшись, протяжно вздохнул. — Вот и нет нашей мамки. Вчера отнесли на мазарки, — и опять повторил. — Ты опоздал. А мамка ждала тебя, каждый день вспоминала. Соседи приходили. Мамку проводили, а потом поминали. Все разошлись, я остался…

— Здорово, Борька, — растирая лицо, сказал Антон. — Я приехал. Бабку Тоню встретил на станции. Она сказала, что мамку похоронили. Вот пришёл домой, уселся на крыльце и рассматриваю двор. Столько лет не был. Всё изменилось. И деревня стала меньше, как мне показалось, и двор зарос, и дом каким-то другим стал… Постарел, что ли, или просто некрашеный — непонятно. Может, я повзрослел — не знаю. И ты вымахал. Повыше меня будешь. А я помню маленьким тебя. Да уж, времечко не идёт, а бежит…

— Нечего рассиживаться на крыльце, заходи в избу, — поднялся братишка, поддёрнул сползающее трико и неожиданно сказал. — Мамку отнесли на мазарки, и домой не хочется заходить. В задней избе или на веранде сижу, а в горницу стараюсь не заглядывать. Пусто в доме. Наверное, тоже помер.

— Что говоришь? — качнув башкой, сказал Антон, поднялся, посмотрел на высокого нескладного братишку и подхватил тяжёлую сумку. — Кто ещё помер?

— Изба наша, — скособочившись, взглянув исподлобья, пробормотал Борька. — Она умерла.

— Дурак, — буркнул Антон, возле двери сбросил обувку и, наклонившись, чтобы не удариться лбом, прошёл в избу, оставив сумку возле обшарпанной печи. — Болтаешь всякую ерунду — изба умерла. Тоже мне — придумал… — и ткнул пальцем. — Я продукты привёз. Друзья купили. Потом разберу. Вам пригодятся.

Он приостановился, осматриваясь. Всё на месте, всё, как раньше было. Ничего не изменилось. Вообще ничего.

Антон распахнул дверь и прошёл в горницу. Сразу потянуло тленом и воском. Неярко горела лампадка возле иконы. Зеркало завешено. На старом телевизоре накидка. Так принято. Окна прикрыты ставнями. В задней избе и в передней стоит полумрак. В горнице особенно чувствуется тишина и какое-то запустение. И правда, словно изба умерла. На улице лето, а здесь холодина, будто в погребе. Он зябко повёл плечами. Вздрогнул и осмотрелся. Возле двери стоит продавленный диван, а над ним плюшевый коврик. На этом диване спали с братом. Уж сколько лет прошло, а он до сих пор стоит. Давно бы новый купили, а этот в печку. Рядом, возле окна широкий стол и придвинуты три табуретки. За столом учили уроки, в солдатики играли или морской бой, а когда приходили гости, правда, это очень редко бывало, всем места хватало. Приходили, сначала степенно разговаривали. Усаживались за стол. А после рюмки-другой, разговоры становились громче, оживлённее. И вскоре, гости начинали петь. Разные песни пели: грустные и весёлые, протяжные и современные, а мать подопрёт рукой щеку и сидит, молчит — слушает, а они с Борькой натаскаются кусков со стола, вволю наедятся, забьются в угол дивана и тоже слушали и смотрели на гостей, пока не засыпали. Да, хорошо было, но очень давно, словно в другой жизни…

Антон снова вздохнул, осматривая горницу. Под божницей, в переднем углу стояло трюмо. Старое, ещё отец покупал. Зеркало завешено. На тумбе пустой стакан, тарелка с пузырьками лекарств, тут же лежит погнутая ложка и журнал с яркой цветастой обложкой, а рядом стопка потрёпанных книжек. Наверное, Бориска читает. С малых лет не расстаётся с книгами. Между окнами был комод. Большой, высокий. На выдвижных ящиках вырезаны ветки с листьями, переплелись они, листья друг на дружку ложатся, перекручиваются. Красивый комод. Сейчас такие не делают. Он не помнил, откуда взялся этот комод. Может, купили, но скорее всего, какой-нибудь деревенский умелец смастерил. Матери приходилось каждую копейку считать.

За занавеской мамкина кровать. Горка подушек. Сверху накидка. Вместо покрывала лежит ватное одеяло. А на нём одежда или тряпки — непонятно. На стенке тоже коврик. Полы протёрли. И правда, Борька не заходит. Вон заметны следы от тряпки, как по полу возили. Запылённая лампочка, засиженная мухами под простеньким абажуром. И на стенах фотографии. Некоторые в рамках и в рамах. Там дед с бабкой, отец с матерью, какие-то родственники, которых даже не знал, а видел на снимках и всё. Рядом просто фотки. Там он с братом, постаревшая мать на прополке свеклы. Её снимал приезжий фотограф для районной газеты. А вот и сама заметка из этой газеты. Две грамоты из школы, материны грамоты рядом. А вон там, в верхнем ящике комода лежали значки, какими мамку награждали, были ещё какие-то документы. Антон уж не помнил. Давно уехал из дома. Давно здесь не был. Всё собирался проведать, но откладывал на потом, всё дела были, то работал, то с друзьями на природу ездили или в кино ходили… В общем, всё оставлял на завтра, потому что времени не было, чтобы проведать. Просто отвык от деревни, от дома, от мамки с братом, да от всего отвык! А потом принесли телеграмму и…

— Антошка, — за спиной раздался глуховатый голос брата. — Кричу, а ты стоишь и не слышишь. Кушать хочешь?

— Задумался, сто лет у вас не был, — вздохнул Антон, растёр лицо ладонями и ещё раз окинул взглядом горницу. — Потом покушаем, пока не хочется. Борян, давай сходим на кладбище. Мамку с батей проведаем.

— Утром ходил к ней, немного посидел и вернулся. Ну ладно, давай ещё раз сходим. А ты почему раньше не приезжал? — торопливо одеваясь, прыгая с пятого на десятое, заговорил Борька. — Мы же несколько писем отправляли, два раза телеграммы отбивали, что мамка заболела. Просили приехать или деньги прислать. Хотели, чтобы помог, денег не хватало на лечение. Всё продали, что было. Ждали-ждали, думали, поможешь, а ты…

Хлопнув дверками шкафчика, Антон чем-то загремел, завжикал молнией на сумке и притих, что-то зашуршало, потом стал обуваться.

— Я работаю, поэтому не приезжал, — притопнув ногой, крикнул он и не удержался, похвалился. — Глянь, Борян, какие туфли отхватил. А мой костюмчик? Шик-блеск-красота! По блату в магазине достал. Большущие деньги отвалил. В деревне такие шмотки днём с огнём не сыщешь. Что говоришь? Нет, письма не получал. Наверное, затерялись. Мне не приносили. Ну, а ты как живёшь?

— Скучно одному. Плохо,  — спускаясь по скрипучим ступеням, сказал братишка. — Кручусь до вечера во дворе или на веранде, а вчера на крыльце весь вечер просидел. Соседи разошлись, я вышел на крыльцо и просидел дотемна. Потом на веранде завалился на кровать, и всю ночь лежал, таращил глаза в темноту, — и повторил. — Плохо одному. Может, останешься? В лес бы съездили, дрова бы на зиму заготовили, картоху убрали, а то одному-то несподручно…

— Не могу остаться, даже не уговаривай, — покачав головой, сказал Антон. — Я привык в городе жить, там весело и друзей много, там настоящая жизнь, а здесь сонное царство. Нет, Борька, мне скучно здесь, — и медленно протянул, поморщившись. — Скучно! А дрова привезти и картошку выкопать — помощь соберёшь, как раньше бывало. Быстро управитесь, а я отвык от деревенской работы.

Сказал и, насвистывая, неторопливо пошёл по дороге, то и дело поглядывая на новенькие туфли и костюм.

По просёлку они добрались до околицы и по заросшей колее поднялись по холму до берёзового колка. Там было деревенское кладбище, сплошь заросшее высокой травой. Тишина. Лишь птицы щебетали, да изредка порывы ветра доносили крики ребятишек, играющих неподалёку в старых развалинах. Отодвинули скрипучие воротца. Остановились, осматриваясь. Почти возле каждого бугорка или памятника, кустилась сирень, или шумели берёзки, возле некоторых была черёмуха, да темнели две-три елки. Борис скрылся за кустами, Антон закрутил головой, осматривая деревенское кладбище. Все нашли здесь приют, когда время пришло. Темнели кресты. Некоторые покосились, а другие лежали на земле. А вон там видны памятники. Многие покрашены, а некоторые проржавели, даже надписи не видны. На других могилах вообще ничего не осталось: ни памятников, ни крестов, одни лишь холмики или наоборот, ямы, заросшие травой. Наверное, некому ухаживать. И могилы превратились в безвестные, никому ненужные, разве что сердобольные старушки положат букетики полевых цветов или печеньки с карамелькой и всё на этом. А когда сравняются холмики с землёй, зарастут травой, вообще позабудут, что здесь были могилки…

Антон проводил взглядом сороку, которая уселась подальше от них и застрекотала, заволновалась. Шикнул на неё. Сорока закрутила башкой и неохотно перелетела на другое дерево. Стайка воробьёв фыркнула с куста и умчалась вдаль. Солнце пригревало. Разноголосо стрекотали кузнечики. А вон ящерка скользнула на ржавую оградку и застыла — греется…

— Антошка, — донёсся негромкий окрик и, повернувшись, он увидел брата, который стоял среди кустов сирени и махнул ему рукой. — Иди сюда. Что стоишь-то в воротах?

Осторожно шагая по узкой заросшей тропке, посматривая под ноги, как бы на старую могилку не наступить, не провалиться, Антон добрался до братишки. Он стоял, возле большой ограды, где были два старых покосившихся креста, простенький памятник, а рядом свежий холмик с подсыхающей землёй, лежали букетики полевых цветов, два-три веночка, а рядом с невысоким крестом и табличкой, на которой было от руки написано имя матери, стоял стакан и блюдце. Борька сполоснул стакан и налил воды, а в блюдце положил печеньки и горсточку карамелек.

— Наша мамка, — Борька кивнул и, не удержавшись, тихо завздыхал. — Мамка с батяней встретились, а я один остался…

Немного постояв возле ограды, Антон присел на корточки. Подобрал щепку. Несколько раз провёл по холмику, похлопал ладонями, подравнивая, отряхнул руки и закрутил головой, выбирая место, где бы присесть. Потом вытащил старую газету. Расстелил на земле возле соседней оградки, поддёрнув штанины, чтобы не помять стрелки и присел на корточки. Достал из кармана большую бутылку «Агдама» и стакан. Покрутил в руках консервную банку, похлопал по карманам в поисках ножа и, не найдя его, затолкал банку в карман пиджака. Потом откупорил бутылку, молчком налил и выпил, поморщившись. Покрутив башкой, сорвал какой-то листик, немного пожевал и сплюнул на тропинку.

— Тьфу, дрянь! Пусть земля будет пухом, — пробубнил он, опять налил и протянул братишке. — На, Борян, помяни мамку. Закуску взял, а ножик забыл. Ладно, и так сойдёт. Вон, листьев нарви, пожуешь.

Поколебавшись, Борька взял стакан. Постоял, придерживаясь за оградку. Посмотрел на памятник, на холмик с крестиком и опять вздохнул.

— Вот, мамка, мы с Антошкой пришли, — он немного отпил, сморщился, передёрнул плечами и отдал стакан. — Каждый день ждала, что ты приедешь. И дождалась, когда померла… Пришли, поминаем тебя с папкой, — и, повернувшись, сказал. — Теперь мамка с папкой встретились. И бабака с дедкой с ними. Они там, все вместе, а мы… — и махнул рукой.

— Долго мамка болела? — покосившись на него, сказал Антон и кивнул на холмик. — А кто присматривал за ней?

— Да, очень долго, — сказал Борька. — Целых четыре месяца лежала! А до этого ходила и молчала. Правда, иногда жаловалась, что грудь болит. Кашель сильный был. Задыхалась. А в конце зимы слегла. Последние месяцы вообще не вставала. Тётка Дарья помогала. Каждый день приходила, уколы делала, купала мамку. Я баню истоплю, воды натаскаю в избу, а тётка Дарья чуточку искупает мамку в корыте, посидит с ней, поговорит и уходит, а я уж ночью присматривал. Свечку зажгу, сяду с книжкой за стол и до утра читаю. Тяжело, Антошка, смотреть, как она уходила. Словно свечечка таяла. Лицо было тёмное, а это светлым стало, как бы прозрачное. И взгляд… — он вздохнул. — Смотрит на меня, а такое чувство, будто она уже далеко-далеко и её рядышком с нами нет. Так и ушла. До последней секундочки всё глядела и глядела на меня, губы шевелились, словно что-то хотела сказать, но не получалось — силы не было, а потом вздохнула, потянулась и всё — ушла, — и не удержался, отвернулся и стал вытирать слёзы.

— Ну ладно, Борька, хватит сопли размазывать, — потрепал по плечу Антон. — Мамку не вернёшь. Ты же мужик, на вот, лучше выпей. Полегче на душе станет, — и опять протянул стакан.

Борис сделал глоточек. Вытер слёзы. Поставил стакан на газету. Уселся на траву, обняв колени — горбик на спине выпятился, словно вырос. Он сидел, смотрел на холмик свежей земли и думал, вспоминая мамку. Отца почти не помнил. Так, иногда снилась огромная фигура, пропахшая табаком и бензином и с кнутом в руках. Мать говорила, что отец работал шофёром. Любил с ними играть, когда дома бывал. Поэтому Борька запомнил этот запах, а кнут... Отец отлупил, когда Антошка стал курить. Почему-то запомнилось. Потом мать расссказывала, что отец был в командировке. Лес возили. И его накрыло брёвнами. Не успел отбежать. Да и некуда было. Как говорили, брёвна столкнули с обрыва, чтобы понесло половодьем к лесозаводу, а отец в это время внизу стоял. Не заметили его. И отца брёвнами накрыло. Мать осталась одна с ними. Одна ставила на ноги. Уходила затемно на работу и возвращалась, когда уже было темно. Антошка окончил школу и не захотел оставаться в деревне. Всегда о городе мечтал. Туда тянуло. После школы поступил в училище. Потом устроился на работу и решил не возвращаться в деревню. Скучно, как говорил Антон. А Борька остался с матерью. Да и куда ему ехать-то — горбатому? Никому не нужен был, кроме матери. Когда учился, ребята смеялись над ним, а после школы пошёл слесарить в мастерские. И мужики тоже посмеивались, особенно, когда выпивали. Языкастые были. Всегда норовили уколоть его, если что-то не получалось. Но Борька не обижался. Нет, было обидно, а он отмалчивался. Не влезал в споры, не ругался ни с кем. Не любил этого. А домой возвращался, нужно было за хозяйством присмотреть. Корову не держали, а вот свинка была, куры и гуси, коза Манька да собака на цепи — всё хозяйство. И огород сорок соток. А потом, когда мать заболела, всю живность пришлось пустить под нож. Деньги пошли на лечение. Письма отправляли Антону, просили помочь, а он отмалчивался. Когда мать слегла, Борька по весне посадил картошку и свеклу и всё на этом. Некогда было заниматься хозяйством, за матерью ухаживал…

— Что молчишь? — Антон толкнул братишку. — О чём задумался? — и проводил взглядом машину, которая вдалеке еле ползла по просёлочной дороге.

— Так, — помолчав, сказал Борис. — Сидел, мамку вспоминал. Так… Да обо всём думал.

— Я тоже сижу, думаю, — продолжая посматривать за машиной, сказал Антон, снял и отбросил прилипшую травинку. — Вспоминаю, как жил в деревне. Сравнивал эту жизнь и городскую. Думал, чем бы занимался, если бы здесь остался. Наверное, шоферил или на комбайне работал, а вечерами навоз убирал или на огороде горбатился. Нет, это не для меня, — он поморщился, а потом ткнул пальцем. — Слышь, Борька… Сижу, на деревню смотрю и кажется, что раньше она огромная была, если не ошибаюсь, а сейчас... — и он неопределённо помахал рукой. — Когда на станции вышел, в деревню направился, гляжу, разрушенный коровник стоит, а там же наша мамка работала, а теперь одни стены остались, да и те на кирпич разбирают, а где конюшня была, там груды мусора лежат. А вон в том переулке дома до речки спускались, как сейчас помню, мы ещё по нему бегали купаться, а сейчас лишь кусты виднеются да повсюду крапива разрослась. Почему, а? Всегда пацаны носилась по улицам, а теперь не видно, — Антон махнул рукой. — Помнишь, как с пацанами вон на ту гору взбирались и за машинами наблюдали, считали, сколько штук проедет, а сейчас, пока здесь сидим, гляжу на дорогу, а там всего одна машина пропылила. Куда же они подевались, Борян? — он прислушался и снова ткнул пальцем. — Вон, даже тракторов не слышно. Может, отвык от деревенской жизни, а? — и, подняв камень, бросил в траву. — Видать, правда, отвык… Всё же, что ни говори, а в городе другая жизнь, ни на секунду не останавливается, намного интереснее, чем здесь… — он пренебрежительно махнул рукой. — А тут настоящее болото. Попадёшь в него и увязнешь. Отвык от деревни. Скучно…

Фыркнула стайка воробьёв и, громко зачирикав, помчалась вдаль.

С холма хорошо просматривалась деревня. Если приглядеться, было заметно, что некоторые дома стояли пустые, заколоченные. Видать, хозяева уехали, а может, подошло время и на мазарки отнесли. Все пройдут этим путём, никто не задержится. Брошенные дворы отличались неухоженностью. Полуразвалившиеся сараи, подпёртые толстыми слегами, заметны провалившиеся крыши на старых избах. Поваленные и щербатые заборы. Захламленные дворы, заросшие крапивой, лебедой да репейником. А если на жилые дома смотреть, можно заметить, кто живёт в них. Возле некоторых домов заметны омёты, стожки сена — там держат скотину. Чем больше сена, тем больше живности. А в некоторых дворах лишь поленницы протянулись вдоль заборов, да и те жиденькие. Там старики или одинокие живут, кто не может держать скотину. Рады бы, да силы не те и годы ушли. Вот и приходится доживать свой век без хозяйства, а кружечку молока соседи принесут, чтобы чаёк забелить или кашу сварить на молоке. Много ли надо старикам-то? Так, всего ничего, крохи…

— Вон, глянь на мастерские, что на горе виднеются, — сказал Борис и махнул рукой. — Раньше двор пустовал, вся техника с утра и до ночи работала, и нас держали круглосуточно, особенно, когда посевная и уборочная были, а сейчас стоит техника и ржавеет, потому что работать некому. Молодёжь в города уезжает, лёгкую жизнь ищут, как наша мамака говорила, а в деревне остаются старики и калеки. Поля зарастают. Урожаи некому убирать, всё под снег уходит. Многие за шальными деньгами погнались. Кто на заработки подался, длинный рубль зарабатывает, а другие в город перебираются, но обратно никто не хочет возвращаться. Здесь же надо за копейки работать, утром ушёл и не знаешь, когда вернёшься, а не так, как вы в городах привыкли — смену отстояли, и трава не расти. А сейчас, когда колхозы стали разваливаться, тем более побегут из деревень. И кто останется, а? — он искоса взглянул на брата. — Одни старики да калеки, кому ехать некуда, да и незачем. Вот такой становится наша деревня — убого-старческой, — и ударил кулачком по колену, а потом опять сказал. — Сосед наш, дядька Игнат, по районам ездил. Вернулся и ругается на чём свет стоит. Говорит, колхозы разваливаются, деревни полуразрушенные стоят, а некоторые вообще пустуют. Одни поразъехались, а другие повымирали. А какие хозяйства сохранились, те на ладан дышат, потому что растаскивают, распродают, а страдают-то простые колхозники. Работы нет, зарплаты нет, как жить, а? Школы закрываются, потому что учить некого, все в город подались. Больницы закрывают, потому что невыгодно, а магазины тем более на замках — денег-то нет, а в долг никто не даёт. По телевизору посмотришь, люди в деревнях богато живут, словно в другом мире, а у нас… Получается, что показывают одно, а на деле выходит другое, так? Ты же в городе живёшь, всё знаешь. Так ответь мне…

— Что сказать? Откуда я знаю… В нашей стране умные головы наверху сидят, вот пусть они отвечают, почему у вас плохая жизнь, а я, к примеру, не собираюсь в деревню возвращаться, — отмахнулся Антон, неторопливо выпил полный стакан вина, поморщился и, сорвав несколько листочков, принялся жевать. — Колхозы разваливаются, люди разъезжаются. Что делать здесь? К примеру, взять и вернуться, а чем заниматься? Понимаешь, Борян, я давно отвык от деревни. У меня хорошая работа, когда вернусь, квартиру получу. Документы готовы. Однокомнатная, зато своя. Немного поработаю, глядишь, двушку получу. Я на хорошем счету. Начальство ценит меня. Всегда хвалят, в передовиках хожу. Зарплата хорошая, не то, что в деревне за копейки пахать от зари до зари. А там смену отработал и отдыхаю. Иди, куда душа пожелает: хоть в кино, хоть в театр или на выставку, хоть по улице шляйся или с девкой гуляй, а если не хочешь, можешь на диване валяться и в телевизор пялиться да в потолок плевать, и никто тебе слово лишнего не скажет. Потому что я в своё свободное время валяюсь. А здесь… — он махнул рукой. — А здесь попробуй поваляться. Не получится! Будешь, как пчёлка трудиться, а фигу с маслом получишь… Нет, даже без масла получишь, а вот фигу покажут. Вспомни, как мамка горбатилась. А потом приходила и ещё дома пласталась. Да что говорить-то, сам каждый день видишь. Поэтому все бегут из деревень. Здесь даже девок не осталось. Погулять не с кем, а тем более жениться. Одни столетние бабки остались, — и пренебрежительно отмахнувшись, передразнил, как здесь принято называть старух и стариков. — Бабка ТонЯ, дедка ВанЯ, бабака ГалЯ…

— Почему — нет девчонок? — запнувшись, сказал Борька. — Вон, Светка Сазонова живёт, а ещё Танька и Лизка Митрохины в соседях, Клавка Федянина с Варькой Ивановой должны вернуться после училища и ещё эти…

— Какая Светка Сазонова? — перебив, сказал Антон. — Что-то знакомая фамилия. Клавку и Лизку помню. Ваши соседи… Остальных не знаю. Наверное, салаги…

— Ваши? — удивлённо сказал Борька и покосился на брата. — Говоришь, словно чужой…

— Так и есть — чужой, — усмехнулся Антон и опять потянулся к стакану. — Я уже давно городским стал, а сейчас, когда мамаки не стало, думаю, здесь нечего делать, пора забыть про эту деревню… — и опять переспросил. —– Что за Сазоновы?

— Как нечего делать? А ведь я живой! Может, чужим стал для тебя? — сказал Борька, но Антон сидел и словно не слышал его. — Правду мамка говорила, что в жизни каждый человек по своей тропке ходит, где-то они соединяются, пересекаются, а другие в сторону уходят, отделяются от всех. Так и ты, свернул в сторону, а возвращаться не хочешь. Права мамка была… — Борис помолчал, потом сказал. — С тобой учились Сазоновы — это Светкины братья, Санька и Алёшка, рыжие такие, аж огнястые и все в конопушках.

— Да, мать правильно сказала. Я выбрал свою дорогу и никуда не собираюсь сворачивать, — нахмурившись, Антон сказал, недовольный, что младший брат носом ткнул его, а потом переспросил. — Светка — это такая маленькая пичужка с косичками, постоянно к тебе бегала, чтобы ты книжку ей почитал или что-нибудь нарисовал, да? Кажется, я называл вас женихом и невестой. Это она, что ли, или я ошибаюсь?

— Да, она, — Борька искоса взглянул на брата и опустил голову. — Светка и сейчас любит книжки читать. Теперь местами поменялись — она читает, а я слушаю. И когда наша мамка болела, Светка всегда приходила, книжку возьмёт, рядышком сядет и читает, а мать слушала, пока не засыпала. Светка хорошая, добрая.

— Так она же ещё маленькая, — сказал Антон. — Вроде даже намного младше тебя, если не ошибаюсь. А рыжих братьев помню. Одного в городе видел, но не общаемся. Столкнулись на улице: «привет, привет, как дела…» и разбежались. Второй куда-то уехал, кажется, на заработки подался. А Светка маленькая — от горшка два вершка, в пупок дышит.

— И ничего — не в пупок, а нормальная девка, — забурчал Борька и отвернулся. — Уже дояркой работает, как наша мамка, а ещё в правлении убирается, — и не удержался, съехидничал. — И начальство её хвалит, в пример ставит. Премию обещали выписать.

— А чего покраснел-то, защитничек? — хохотнув, сказал Антон, подталкивая братишку. — Да ладно, что отворачиваешься, а? Ну-ка, ну-ка… О, влюбился! — и громко засмеялся. — Признайся, Борян…

— Эй, кто здесь расшумелся? — неожиданно раздался громкий голос, и на тропинке появилась старуха, опираясь на клюку, повязанная платком по самые глаза и в тёмных одеждах. — Ну-ка, марш отселева! Нашли место, где вино хлестать да ржать, как лошади. Не гневите Бога, вы же на кладбище находитесь, а не в своём бесовском клубе. Марш отсюда, пока клюшкой не отходила! — и намахнулась.

Антон поднялся. Держа бутылку в руках, отошёл в сторону, исподлобья поглядывая на грозную старуху, а потом отвернулся.

— Баб Клав, это я с братом пришёл, — искоса взглянув, сказал Борька. — Не ругайся. Антошка приехал. Мы пришли мамку проведать.

— О родителях нужно раньше думать, покуда они живы, а не сейчас плакаться над могилкой. Хотя, не вижу, чтобы твой брат убивался из-за мамки. Видать, так нужна была. Ишь, приехал, кум королю, сват министру… — буркнула старуха, погрозила кулачком и, зашуршав прошлогодней травой, медленно поплелась в дальний угол кладбища, приостановилась и оглянулась. — Борьк, слыхал, Тимошка Корявый повесился?

— Когда? — удивлённо взглянул Борис. — Вчера видел, как он рюмки по деревне собирал.

— Нынче утром, — сказала баба Клава. — Мать в сараюшку зашла, чтобы корову подоить, а он холодный висит.

— А почему?

— Потому что дурак, — буркнула старуха. — Водка сгубила. Меньше нужно лакать… Я вижу, тоже с бутылкой сидите? Мамке бы вашей не понравилось, что пьёте да веселитесь на могилках. Грех… — и опять пошла по тропке.

— Даже здесь не дают посидеть, — хмуро сказал Антон, подошёл и опять уселся на газетку, поправляя стрелки на брюках. — Хотел было ей ответить, чтобы заткнулась, когда она стала про родичей говорить, да ладно, пусть валит отсюда, — и опять стал приставать к братишке. — Что молчишь-то, Борян? Не иначе, влюбился в свою Светку. Признайся, а?

— Светка хорошая и добрая, — неожиданно сказал Борис, и стал покусывать сорванную травинку. — А работящая — страсть! Всё в руках горит. Вот бы на ней жениться. Наша мамка её любила. Бывало, чаем напоит, расспросит, а потом сидят и шепчутся. На меня посмотрят и опять шушукаются. Со мной начнёт разговаривать, а сама смеётся, а я глаза таращу на неё и улыбаюсь, как последний дурачок.

— О, втрескался, брат, — протянув, расхохотался Антон и похлопал по плечу. — Если улыбаешься, как дурак, значит, влюбился — это первый признак. Я уж точно знаю. У меня море девок было, — и опять пристал. — Ладно, не отворачивайся. Как она вообще? — и неопределённо покрутил в воздухе рукой.

— Светка, что ли… Она такая, — Борька задумался, потом взъерошил и без того разлохмаченные волосы и сказал. — Такая, аж… ух, какая! Как взглянет и всё, сразу наповал, словно из ружья стрельнула. Вот такая она, да уж… — и вздохнул протяжно, а потом махнул рукой. — Боюсь её… Красивая — страсть!

— Ну, мне кажется, тебе любая девка покажется красивой, если улыбнётся, тем более что в деревне девок — раз-два и обчёлся, — хохотнул Антон и опять приложился к стакану. — А она такая же рыжая, как её братья?

— Нет, что ты, — отмахнулся Борька. — Вроде в семье все рыжие, даже батя с мамкой, а она чернущая — страсть! И глаза голубые, словно небушко весной, сама засмеётся и глаза смеются, — и подытожил. — Хорошая она, справная.

– А ты гуляешь с ней, или у вас не принято? — не унимался Антон, расспрашивая. — Всё живёте по старинке — на кого родители укажут, на том женитесь или замуж выходите, а своей головы нет и ума нет. Ну, а ты по любовь разговаривал или боишься? — так, с ехидцей сказал он и звякнул бутылкой.

— А как говорить-то? — протяжно вздохнул Борька и взглянул на деревню, словно хотел что-то рассмотреть. — Несколько раз, когда возле речки сидели вечером, хотел сказать, а слова не могу найти и сижу, мычу, как телок, а она смеётся. Погладит по голове, словно маленького, скажет, что уже всё знает и тут же убегает, а я сижу, и рот до ушей, хоть завязочки пришей, как наша мамка всегда говорила. Домой вернусь, мамка поглядывает и тоже смеётся. Сговорились что ли, а я дурак…

— Точно — дурак, — перебивая, сказал Антон и потянулся. — Не про любовь нужно говорить, а решительно действовать, хватать Светку и в постель тащить. Бабы любят смелых. Вот тогда бы никуда не делась. Ай, ты не сделаешь. Ты, тюфяк, губы поразвесил и радуешься, что девка взглянула. А нужно жить по-другому, по-современному, и не вчерашним днём, как вы привыкли в деревне, а наперёд смотреть и действовать.

— А у тебя есть девка? — сказал Борька, с укором наблюдая, как брат вылил остатки вина в стакан, выпил, поморщился и, прикурив, выпустил облачко дыма. — Ну, чтобы всё серьезно, а потом жениться на ней, чтобы детишки были, а?

— О, сказанул: жениться, детишки! — пьяненько хохотнул Антон. — Я ещё не нагулялся, чтобы серьезно, — вытирая рот, смачно сплюнув, сказал он. — Когда перевыполню план по девкам, тогда женюсь. Может быть…

— Какой план? — не понял Борис. — Как перевыполнишь?

— Такой, — опять хохотнул Антон. — Эх, отсталые вы, в деревне. Ничего не знаете и не умеете. У вас принято, если прогулялся с девкой по улицам, а тем более поцеловал, значит, обязан жениться…

— А как же иначе-то? — перебивая, удивлённо сказал Борька. — Она же доверилась!

— А вот так, — усмехнулся брат. — Таких доверчивых — пруд пруди. А вот у меня, пока девки от деревни до города в три ряда не выстроятся, не женюсь.

— Как это? — опять переспросил Борис и взглянул на деревню, а потом куда-то вдаль, словно хотел город рассмотреть. — Девки — рядами? Не понял…

— А вот так это, — уже психанул Антон. — Деревенским не понять, а тебе, убогому, тем более не понять, что такое настоящая свободная любовь.

— Свободная? — опять повторил Борька, с недоумением взглянув на брата. — А почему думаешь, что не поймём — у нас мякины мало в башке, да?

— Говорю же, что вы — бестолковые, — раздражённо буркнул Антон и неторопливо принялся объяснять. — Свободная любовь, когда ни ты, ни она ничем не обязаны друг другу. К примеру, я захотел сбегать к другой бабе, собрался и пошёл. Жена дома осталась, занимается хозяйством и меня ждёт, а вернусь, она ещё накормит-напоит меня и спать уложит, а захочу, весь день проваляюсь на диване и буду плевать в потолок, и жена ни слова не скажет. Отоспался, снова к бабам потянуло. Собираешься, а жена ни слова не говорит, наоборот, чистую рубашку подаст, костюмчик наглаженный, все пылиночки посдувает, чтобы перед чужой бабой не опозориться, а то скажут, что за мужиком не ухаживает. Проводит меня, и снова будет ждать, и так всегда, потому что у нас настоящая свободная любовь, как в других развитых странах! — и свысока взглянул на братишку. — Вот так надо жить, Борян!

— Ну, а твоя девка, если по рукам пойдёт, а? — наморщив лоб, задумчиво сказал Борька, не понимая, как так можно жить. — А ты будешь сидеть на диване и ждать, когда нагуляется и вернётся. Она придёт, а ты накормишь её, напоишь, спать уложишь, а она утром проснётся, начепурится, ручкой помашет и снова к мужикам убежит, а ты останешься дома. Ребёночка родит незнамо от кого, а ты будешь воспитывать, потому что у вас свободная любовь. Разве так живут, Антошка?

— Моя… — Антон пожал плечами, а потом поднялся. — А чёрт её знает. Это я по девкам бегал, от меня ещё не уходили.

— Значит, у тебя всё впереди, — подытожил Борис и поднялся. — Если ты гуляешь, значит, и твои бабы начнут хвостом вертеть. Вот тебе и свободная любовь. Каков привет — таков ответ, как наша мамака говорила.

— Ладно, пошли домой, знаток бабских душ, — недовольно буркнул Антон, поправил яркий галстук в полосочку — последний писк моды и, не оглядываясь, направился к распахнутым воротам. – Живёте тут, как в прошлом веке… Всё, хватит болтать, пошли отсюда.

Неторопливо спустившись с пригорка, Антон скинул пиджак, поправил галстук, хлопнул по штанинам, осмотрел брюки, чтобы не было пыли и мусора, протёр туфли, а потом неспешно направился к магазину. Возле него, на ступенях стояли две старухи, о чём-то оживленно разговаривая. Заметив Антона, одна приложила ладошку к глазам, всматриваясь, потом взглянула на Бориса, который плёлся позади.

— Это кто с тобой, Борька? — с любопытством сказала она и ткнула пальцем. — Что-то не признаю…

— Антошка приехал, — чуть приостановившись, сказал Борис. — На кладбище ходили, мамку проведали.

— А что же он столько лет не приезжал, когда мамка живая была и   потом, когда захворала? — не удержалась, язвительно сказала старуха. — Совсем дорогу забыл домой, мамаку позабыл и тебя. Ишь, сам весь с иголочки, морда лоснится, а нет, чтобы мамке и тебе помочь… А сейчас, что ему нужно — этому прощелыге, зачем пожаловал? — и отмахнулась от другой старухи, что рядом стояла. — Не влезай, Петровна! Ишь, заявился сыночек…

— Пошли отсюда, пошли, — забормотал Борис и подтолкнул брата к двери. — Бабка ВалЯ не отстанет. Вредная — ужас! Не вздумай ругаться. Ты уедешь, а мне житья не даст, на всю деревню ославит…

Нахмурившись, Антон недовольно буркнул, толкнул тугую дверь и зашёл в магазин. Осмотрел полупустые полки и сразу же сравнивал с городскими магазинами, где полки ломились от товаров. Потом подошёл к прилавку и окликнул продавщицу.

— Мне две булки хлеба, — сказал он, продолжая осматриваться. — Крупу… Какую? Вон ту, ту и ту… Взвесьте по килограммчику. Ещё рожки с вермишелью не забудьте. Соль дайте, спички, консервы три штуки, конфеты и пряники… Ну и что, что пряники чёрствые. У нас зубы крепкие, — и Антон хохотнул.

— Борька, откуда такого богача нашёл? — покосилась продавщица, поправляя косынку. — Что-то не припоминаю его.

— Это же брат, Антошка, приехал, — сказал Борька. — Давно не был. Вы переехали в деревню, а он уже в городе жил. Поэтому не знаете.

— А, которого мать ждала и не дождалась, да? — закивала продавщица и протянула. — Понятно… Видать, слишком занят был, ежли к родной мамке не приехал…

— Сколько с меня? — услышав слова продавщицы, Антон нахмурился. — Что вы лезете? Каждый встречный-поперечный носом тычет. Да, занят был, а вам-то какое дело? В своей семье разбирайтесь, а в нашу не суйтесь. Ишь, советчики…

— Ишь, как заговорил! — уперев руки в бока, сказала продавщица. — Я те — не сунусь! Прикатил, руки в брюки… Гляди, не выводи меня из терпения, не на ту нарвался, вмиг отлуп дам! Это тебе не город, здесь быстро по шеям схлопочешь.

— Теть Рая, перестаньте, — перебивая, заторопился Борька. — Он с дороги. Сразу на кладбище ходили, мамку проведали. А можно продукты оставить? Может, кто-нибудь добросит до дома, а то не утащим на себе.

— Раньше нужно было думать о матери, а не сейчас проведывать на мазарках! — разошлась было продавщица, но увидев старуху, которая появилась на пороге, нехотя буркнула. — Ладно, Борька, оставляй. Отправлю с кем-нибудь. А ты, пижон, брата благодари, а то бы на горбу потащил мешок, — и ткнула пальцем в Антона. 

— Борька, что весь магазин-то выкупил, а? — шамкая, сказала небольшая старушонка, опираясь на клюку и осматривая полки. — Богачом заделался, да? А это кто с тобой? Гость приехал?

— Баб Аня, это же наш Антон, — искоса взглянул Борис. — Сегодня приехал.

— А, который городской, — закивала бабка. — Они богатеи, богатеи! Знаю. Такие деньжищи получают, а за что им плотют, не понимаю. Ничего не делают, а деньги лопатой загребают. Наша Танька рассказывала, когда к дочке ездила. Такого насмотрелась — страсть!

— Правду говоришь, бабка, — нахмурился, запыхтел Антон и передразнил. — Воздух пинаем, а нам ещё деньги плотют. Так и живём… — и повернулся к прилавку. — Хорошо, отблагодарю братика. Так и быть, — ехидно сказал он и пошёл к выходу. — Спасибочки за совет!

— Тьфу ты, зараза! — вслед чертыхнулась продавщица и сказала. — Что пришла, бабка Аня? Хлеб… На, держи. Что ещё? Рафинада нет, только сахарный песок. Сейчас…

— Я уже сто раз пожалел, что приехал в деревню, — буркнул Антон, поправляя рубашку. — Набросились, того и гляди, загрызут. Знать бы раньше, что не успею на похороны, лучше бы в городе остался.

— Сам виноват, — покосился Борис, медленно шагая по тропинке. — Здесь жизнь на виду, каждого видно, а ты умотал в город и забыл про деревню. Нет, про мамку забыл, так вернее будет.

— Не учи меня жить, — взвился Антон. — Я никому и ничего не должен. Хватит меня носом тыкать. У меня своя тропка в жизни…

— Вот и шагай дальше по ней, — буркнул Борис и замолчал.

— Здорово, дед ВасЯ, — крикнул Антон, заметив бородатого старика, который сидел на лавочке возле дома, опираясь на клюку и, несмотря на тёплую погоду, одетый в меховую безрукавку, из-под которой была видна грязная рубаха в клеточку, а на голове старая шапка-ушанка. — Как дела? Всё сидишь, на солнышке греешься?

— Здоров, коль не шутишь, — прищурился старик, стараясь рассмотреть, кто идёт. — А ты, чей будешь?

— Сын Семендяихи, Антон, — опять крикнул Антон. — Вот приехал…

— А, Валькин старшой! — закивал старик. — Знаю такого, помню… Так её же снесли на мазарки. А ты почему не приехал? Сын, всё же…

— Долго добирался, — сказал Антон. — Три дня на поезде. Немного опоздал.

— А, понятно, — опять закивал старик. — Надолго приехал-то?

— Нет, денёк отдохну и в город вернусь, — приостановившись, сказал Антон. — Вот с Борькой на кладбище ходили, родителей проведали. Посидели, помянули…

— О, молодцы, ребятки, — одобрительно сказал старик. — А я помру, так и схоронить некому. Все лежат на мазарках, даже детишек схоронил, а сам ещё небо копчу. Один, как перст остался. Ну, ладно, идите, — махнул рукой, прислонился к забору и закрыл глаза, видать, опять задремал.

Они долго шли по улице и переулкам. Не торопились. Медленно шагали, разговаривали. Здоровались с соседями. Останавливались на минутку-другую и снова шагали. Одни хвалили Антона, что приехал, а другие ругали, что забыл мать и братишку. И тыкали носом, что не помогает своим…

— Да уж, как обычно: одни радуются, а другие разгавкались, как собаки, — закрутил башкой Антон, а потом ткнул пальцем. — Глянь, Борька, раньше, помню, наступал вечер, возле домов старики сидели, стадо дожидались, а ребят и девок столько было — не сосчитать. Кто на речку уходил, и там сидели, кто в клубе собирался, а другие в березняк ходили, там хорошо летом было. И почти всю ночь мотоциклы разъезжали. Темнело, все расходились по лавочкам, или за банями сидели, чтобы взрослым на глаза не попадаться, хотя они знали, что там прячемся. А сейчас смотрю, одни старики остались, а молодежи-то не видно. Почему?

— Почему — старики? — сгорбившись, искоса взглянув, сказал Борька. — И молодые есть. Правда, никуда не ходят. Клуб не работает. Закрыли. Кино не показывают. Библиотека и медпункт не работают. Говорят, на следующий год в школе сделают выпускной вечер, а потом тоже она закроется. Всех в райцентр переведут. Ребята по вечерам выходят на улицу, немного прогуляются и расходятся по домам. А время подойдёт, и они уедут отсюда, потому что здесь заняться нечем. Вот и получается, что деревня умирает. А чтобы поднять деревню, нужен хороший хозяин. Да где его взять, если какого-нибудь пришлют, а он тяпка тяпкой в сельском хозяйстве. Поживёт чуток, накомандуется, всё развалит, глядишь, через год-другой смотался, а вместо него уже следующего присылают. Нужен свой хозяин, крепкий, чтобы его знали, чтобы он всех знал, а приезжие — это…

— Эй, богатеи, — позади раздался хрипловатый голос, когда братья зашли во двор и, обернувшись, Борис увидел небритого мужика в потрёпанных штанах и в рабочей выцветшей куртке на голое тело, который спешил к ним. — Ну-ка, гоните на шкалик. Привёз мешок, а их Митькой звали. Это кто, брательник приехал? А, изменился-то как! Прям, начальство. И штаны наглажены, при галстуке, морда блестит… А мы, Борька, как ходили в лаптях, так и будем шаркать. Учись у своего братца. Глядишь, в люди выбьешься. А не станешь учиться, всю жизнюшку в навозе проковыряешься, — и, сняв фуражку, вытер лысину грязной тряпкой, а может носовым платком — непонятно, и стал поторапливать. — Ну, что стоите? Давай, приезжий, раскошеливайся! У городских много денег. Вон как в магазине направо-налево деньги швырял. Видать, много зарабатываешь. Давай-давай, не скупись, мне ещё нужно до магазина смотаться, пока не закрыли, — и, едва дождавшись, когда Антон отсчитал несколько купюр, обещанных на бутылку, торопливо выхватил, сунул в карман, взгромоздился на велосипед, тренькнул звонком и, петляя по ухабистой дороге, поспешил в магазин.

Подхватив мешок, Антон затащил его в заднюю избу, поставил на табуретку, уселся рядом и стал смотреть, как братишка вытаскивал продукты, спички и всякую мелочёвку, раскладывал на столе, потом неторопливо убирал в шкафчик, на полку, что была возле плиты, а часть перетащил на веранду, чтобы не испортились продукты. Посмотрев в окно, Антон повернулся к брату.

— Борька, давай на речку сходим, а? — сказал он, кивая на окно. — Искупаемся. Эх, давненько не плавал, — и потянулся. — Со станции шагаю, а сам глаза пялю на речку, вспоминаю, как с пацанами бегали купаться. А там, где обрывы, однажды нырнул и головой в камень воткнулся. Кровищи столько вытекло — ужас!

— Помню, как мальчишки вытащили тебя, а ты боялся домой возвращаться, потому что мамка отлупит, — покосившись, сказал Борис и повторил. — Помню эти обрывы. Обрушились по весне, течением подмыло. Сейчас вода холодная, чтобы купаться и скоро стемнеет.

— Ну, пошли, — затормошил его Антон. — Искупнемся, — и, поднявшись, быстро стащил с себя рубаху и галстук, повесил костюм на толстый гвоздь, натянул новенькие джинсы, футболку с надписью на груди и хлопнул брата по плечу. — Я готов! Когда вернёмся, поужинаем.

Вздохнув, Борька пошёл к двери. Постояли на крыльце, осматриваясь. Борька махнул рукой, показывая короткий путь. И братья, открыв калитку, пустились по меже между огородами к речке.

— Столько картошки посажено — ужас! — обвёл рукой Антон, показывая на деревенские огороды, что тянулись вдоль реки. — А вон, если не ошибаюсь в сумерках, свекла виднеется.

— Да, свеколка с тыковкой, — прихрамывая, Борис старался не отставать от брата. — А картошка… Она всегда нужна. И для себя оставить, и для скотинки, и чуточку на продажу, чтобы деньги были… Да ещё детям, родственникам помочь, если в городе живут. А каждый раз покупать — никаких денег не хватит. Сам знаешь, что без картохи не протянешь — это второй хлеб.

Неуклюже ковыляя, за ними увязался щенок. Поскуливая, старался догнать, но, запутавшись в траве, падал и елозил, стараясь подняться. А потом заскулил: тоненько, протяжно и жалобно. Где-то гавкнула собака. Чуть погодя на меже мелькнула невысокая чёрная собака с пушистым хвостом и белой отметиной на лбу. Разыскала щенка и залаяла, словно ругала его, а потом, ну давай, нализывать. Успокаивала малыша.

На небольшой полянке, к колышку привязан телёнок. Заметив Бориса и Антона, он смешно взбрыкнул, склонил голову, исподлобья взглянул на них и рванулся в сторону, но петля крепко держала его, и он помчался по кругу.

— Тётки Марьи, нашей соседки, рыжик, — сказал Борис и похлопал телёнка по спине. — Хозяйку ждёшь, да? Ну дожидайся, скоро появится.

Отмахиваясь от комаров, что тучей вились над ними, они продрались через густой кустарник и спустились с невысокого обрывчика. Прошли по берегу до больших валунов, и Антон принялся раздеваться, сбрасывая одежду на камни. Борис уселся на валун, наблюдая за братом.

— Эх, красота какая! — раскинув руки в стороны, закричал Антон. — Ночами снилась наша речка. Как купался с друзьями, как рыбу ловили. Эх, родная моя! — он громко закричал непонятно что, мелко перебирая ногами, забежал в воду чуть выше колен, охнул от холода и нырнул, взбрыкнув ногами.

Борис сидел и посматривал на него. А Антон, вынырнув почти на середине реки, громко загорланил и быстро замахал руками, стараясь удержаться на быстром течении. Потом развернулся в сторону берега, замолотил руками, но сильное течение сносило его вниз, стараясь отжать от берега и затянуть на самую стремнину, где крутило водовороты, где были большие ямины и, куда местные старались не заплывать, потому что там ждала верная смерть.

— Антошка, вылезай, — вскочив, закричал Борис. — Утонешь!

Борька подбежал к кромке воды и, приложив ладонь ко лбу, долго всматривался, как брат всё медленнее махал руками, и его всё дальше относило течением. Вот он мелькнул и исчез за поворотом. Бориска заметался по берегу, не зная, что делать. Хотел было на помощь звать и бежать туда, где скрылся брат, но вскоре вдалеке на обрыве появился Антон, устало помахал рукой, а потом уселся на краю. Немного отдышавшись, он поднялся и медленно пошёл вдоль реки. Видно было, устал. Сильно. Опять спустился к воде. Оскальзываясь на галечнике, зашёл в воду, поплескал на лицо, выбрался и подошёл к валуну, где сидел Бориска.

— Хорошо-то как! — сказал Антон синюшными губами и принялся растирать ладонями гусиную кожу. — Вода ледяная! Аж дыхание перехватило, когда нырнул. И течение такое, аж… Ух, силища какая в реке! Куда человеку с ней справиться — такая мощь! Попробовал повернуть к берегу, но подхватило, словно пушинку и утащило за поворот. Не справился.

Сказал и улёгся на камни, вздрагивая от холода.

— А зачем полез в воду, если холодная? — недовольно сказал Борис. — А если судорога, кто бы вытащил? В водоворот затащит и поминай, как звали. Нельзя похваляться на реке своей силушкой. Она не любит, когда с ней играются. Накажет. Смотрел, как ты руками еле-еле перебирал. Ещё бы чуток и всё — затянуло бы в водовороты. А оттуда ещё никто не выплывал, — Борис нахмурился и опять повторил. — Нельзя баловать на реке — она накажет. Я вот, когда хочу искупнуться, в заводинке поплескаюсь, где вода прогретая и вылезаю. А ты на середку полез. Там течение крутит. Здоровые мужики не суются — боятся, а ты расхрабрился. Ишь, тоже мне, силач нашёлся!

— Правильно, Бориска, верно его чихвостишь, — неподалёку раздался старческий голос и к ним подошёл крепкий старик с бородой в пояс, в глубоких галошах, в штанах с пузырями на коленях, заправленные в толстые шерстяные носки, в линялой рубахе, поверх была наброшена драная фуфайка, серая фуражка на голове, из-под неё седой венчик виднеется, очки сползли на кончик широкого приплюснутого носа, а в руках держал кривую удочку и помятый бидончик. — Ругай его шибче. Нечего понапрасну удалью похваляться. Утонул бы и что? Потом ищи где-нить за сотни вёрст, а может и в океан бы унесло. Мало Борьке досталось, когда он за больной мамкой ходил, так ещё ты бы горя добавил, ежели утоп…

— А, дедка Селиван, здорово, — у Антона от холода подрагивали синюшные губы. — Не боись, старый, ничего не случится со мной. Я, как рыба в воде. А ты, вижу, всё коптишь небо? Столько лет не виделись, а словно вчера расстались. Ничуть не изменился, только борода ещё больше стала. Даже фуражка та же, если не ошибаюсь. А ты, как вижу, всё на рыбалку ходишь? — и, поднявшись, подошёл и заглянул в бидончик. — У, как  мало поймал! Не на что взглянуть…

— Да, ловлю рыбку, — закивал головой старик. — Мало… А куда нам с бабкой больше-то? Зачем рыбу понапрасну переводить? Это вы привыкли хватать без меры, а нам много не нужно. Сейчас принесу домой. Бабка приготовит юшку. Похлебаем и хватит. А утречком яишенку с пескариками сделает. И мы сыты. Завтра опять приду, чуток поймаю, потом поклонюсь реченьке за рыбку, «спасибо» скажу и домой отправлюсь. А вам, молодым, лишь бы понабрать, лишь бы нахапать, а потом выбрасываете. Потому что вы привыкли брать от жизни намного больше, чем нужно человеку. Живёте одним днём, не думая, что завтра будет. Вас бы в старые времена за эти дела кнутами засекли! Эх, тоже мне, новые хозяева жизни — однодневки, мать вашу разэтак! — и махнув рукой, он медленно стал подниматься на обрывчик. — Не хочешь ругаться, да жизнь заставляет и всякие обормоты, которые в этой жизни встречаются.

— Дед Селиван ни капельки не изменился, — проводив взглядом старика, сказал Антон и уселся на камнях, обнимая колени. — Даже удочка старая и ругается, как раньше бывало, даже ещё больше, — потом передёрнул плечами и поднялся, держа в руках одежду. — Ладно, Борька, пошли домой. Что-то холодновато возле реки, да и жрать захотелось. Я бы в городе уже несколько раз пожрал, а здесь некогда…

Вернувшись, Борис достал кастрюлю с лапшой. В большой тарелке гороховая каша — это от вчерашних поминок осталось. Горка мелкой рыбёшки. Несколько блинов на середину стола и мёд в чеплашке. Крупными кусками нарезал хлеб. Несколько луковиц на четвертинки разрезал. Рядышком положил пару-тройку огурцов. В тарелке принёс квашеную капусту, полил постным запашистым маслом. Достал щербатые тарелки, налил жиденькую лапшу. Звякнул ложками. Потом поставил старый закопчённый чайник на плиту и, кивнув брату, уселся за стол.

— Что сидишь? — сказал Борька, взял блин, ткнул в мёд, неторопливо съел и потянулся за гороховой кашей. — Кушай, Антошка. Весь день не емши. Блин возьми. Мамку помяни. Так принято.

Они сидели за столом. Неторопливо ужинали. Разговаривали ни о чём. Так слово-два скажут друг другу и молчат, опять скажут и снова замолчали. Вроде бы Антон давно не был дома, давно не видел братишку, а сказать нечего и расспрашивать не хотелось. Он взглянул в окно — темнело, потянулся к сумке и достал бутылку. Налил, но Борька отказался. Посмотрев на тёмное вино, Антон медленно выпил и быстро заработал ложкой.

 Донеслись лёгкие шаги, в дверь стукнули, и на пороге появилась невысокая худенькая девушка, с чёрными, как смоль волосами, одетая в простенькое ситцевое платье, а поверх наброшена тёплая кофточка.

— Гостей принимаете? — раздался смешливый голос, и она шагнула к столу, потрепав Борьку за вихры. — Боренька, привет! В деревне говорят, твой брат приехал, — и, повернувшись, вспыхнула румянцем. — Здравствуй, Антон! Ох, каким стал… — и покрутила в воздухе рукой. — Прямо аж…

— И каким же? — усмехнулся Антон, догадываясь, что в гости пришла Светка, о которой рассказывал братишка. — Да и ты повзрослела, как посмотрю. Была пичугой, а стала прям красавицей. Думал, Борька наврал, но оказывается, правду сказал, — и придвинул табуретку. — Присаживайся, Светка. Поужинай с нами. Правда, не ресторан, но думаю, ты привычна к такой еде, — потянулся за бутылкой вина, достал из шкафчика гранёную рюмку на ножке, налил и поставил перед ней. — А вот вино хорошее, вкусное. Из города привёз. Самое лучшее выбрал, как чуял, что тебя встречу.

Светка подняла рюмку, посмотрела на вино и отставила в сторонку. Громыхнула чайником, налила в чашку и принялась дуть, остужая кипяток. Взяла блин, макнула в мёд, задумалась, что-то прошептала, перекрестилась, и неторопливо съела. Потом придвинула чай и принялась отпивать небольшими глотками. Она сидела, разговаривая с Борькой, а сама нет-нет, да посматривала на Антона.

А Борька радовался, что она пришла. Невпопад говорил, а сам всё на неё смотрел и старался незаметно дотронуться до руки, когда подсовывал конфетку или печенье.

— Светка, хочешь замуж? — неожиданно сказал Антон, подцепил вилкой квашеную капусту и захрумкал. — Выходи за Борьку. Я, так сказать, сватаю за него. Глянь, какой красавец!

И засмеялся.

Опять она вспыхнула. Посмотрела на Борьку, на брата и опустила голову.

— Выйти замуж — не напасть, — сказала она и повела худеньким плечом. — Муж должен быть, как стена.

— Вот и будешь за стеной, — засмеялся Антон, подливая брату в стакан. — Парень серьёзный, непьющий, по бабам не бегает, к дому привязан — мимо не проскочит. В общем, мечта для любой девки.

— Да, Борька хороший, — кивнула она, поправляя чёлку. — Но стеснительный — страсть! Вон, не успела сказать, уже покраснел. Наверное, сама его посватаю, — и тут же разрумянилась.

— Э, да вы, как посмотрю, оба — два сапога — пара, — засмеялся Антон, неожиданно потянулся к ней, провёл ладонью по чернущим волосам и задержал руку на её плече. — Светка, а ты очень красивая. Правда! Знаешь, лучше за меня выходи замуж. Не прогадаешь. Ух, как жить станешь!

Светка взглянула, словно обожгла, дёрнула плечом, скидывая его руку, и тут же нахмурилась — бровки сошлись на переносице, и погрозила пальцем.

— Не говори так, Антошка, — сказала она, поправляя чёлку, и повела плечом, опять скидывая его руку, когда он словно невзначай, снова положил на худенькое плечико. — Не люблю этого. У нас не принято распускать руки. Ты не в городе, а в деревне. Лучше расскажи, как в городе живёшь, где работаешь. Мы же никуда не ездили, ничего не видели, кроме своей деревни. Да, Бориска? — и подтолкнула его.

— Ага, не были, — заулыбался Борька и взъерошил и без того спутанные волосы. — Мне в деревне хорошо. Никуда не собираюсь. Правда, Антошка, расскажи, что за сладкая жизнь в городе. Почему все слетаются туда, словно мухи на мёд.

Вытащив цветастую пачку сигарет, Антон небрежно выщелкнул одну и закурил. Красуясь, выпустил тоненькую струйку дыма, попробовал выпустить колечки, но запершило в горле, он закашлялся, громко чихнул и шмыгнул носом, торопливо опрокинул рюмку вина, почмокал губами и небрежно стряхнул пепел в тарелку, где лежали остатки квашеной капусты. Светка нахмурилась, заметив, что он стряхнул пепел в еду.

— Что вам рассказать… — он сделал паузу, прищурившись, задержал взгляд на Светке, которая сразу же потупилась и довольно заулыбался. — Правильно, Борян, все летят в город, как мухи на свежий навоз, — и довольно хохотнул. — Вот деревенские думают, что в городе легко жить. Нет, дорогие мои, ошибаетесь, — было заметно, что его развезло от выпитого вина, и он пьяненько помахал пальцем. — Там тяжело жить. Город не каждого примет. Одних приголубит, а других разжуёт и выплюнет. Меня приголубил, потому что я сразу понял, как нужно жить в городе. У меня железная хватка, волчья! — он нахмурился, взгляд стал колючий, чужой и протяжно скрипнул зубами. — Как вцеплюсь клыками, у меня никто и ничего не отнимет. Я смогу любого загрызть. Все люди — сволочи! В городе живёшь по законам: или ты, или тебя съедят. Да вот… Но меня трудно загрызть. Я крепкий парень. У меня зубы острые — сам любому горло порву…

— Ага, вот теперь представляю вашу городскую жизнь: оскалившись, люди ходят по улицам и грызут друг друга, — насмешливо сказала Светка, — а у всех острые зубы торчат, кровь так и капает, так и льётся, аж страшно становится, — и она, поморщившись, передёрнула плечами. — В общем, живёте, как собаки… Нет, собаки лучше, они намного добрее, а вы… — она махнула рукой и вздохнула.

— Правда, не все зубастые попадаются, — пренебрежительно отмахнулся Антон и опять стукнул в грудь. — Многие бултыхаются, как навоз в проруби, а я поставил цель в жизни и к ней иду. Локтями толкаюсь, кусаюсь, никого вперёд себя не пропускаю. Потому что я знаю, как нужно жить. Это в деревне живётся спокойно, а в городе человек человеку — волк. Если не ты, значит тебя…

— А говоришь, что в городе лучше, — перебивая его, весело засмеялась Светка. — Что хорошего-то, если грызётесь, а?

— Ну, это… — запнувшись, Антон посмотрел на неё, задумался и пожал плечами. — Города — это культура, там всё цивильно, всякие музеи и киношки, и в магазинах всё есть, а в вашей деревне…

— А чем тебе не нравится деревня? — неожиданно взбеленился Борька, до этого молча слушая брата, а потом ткнул пальцем. — Сбежал, несколько лет пожил в городе и уже решил, что стал городским, да? Ошибаешься, Антоха! — и махнул рукой. — Взгляни в зеркало. У тебя же на лбу крупными буковками написано – «ДЕРЕВНЯ».

— Ай, перестань болтать ерунду — «ДЕРЕВНЯ», — небрежно отмахнувшись, сказал Антон, но непроизвольно дотронулся до лба, провёл ладонью, словно хотел стереть, а потом плеснул вина в стакан, выпил и опять закурил. — Здесь нечего делать. Скоро повымирают деревни. Правда! Мне один умный человек говорил, а ему можно верить. Какой-какой… Да какая разница — какой, главное, что правду сказал. Все деревни исчезнут, все до единой. Останутся одни города. Потому что там настоящая жизнь, там всё бурлит, работает, да там… там… Одним словом — жизнь! А здесь… Всё на ладан дышит. Сам же говорил, что всё разваливается, колхозы распадаются, мало жителей осталось. Значит, надо уматывать отсюда, пока не поздно. Устроился в городе, нашёл тёплое местечко и живи, в ус не дуй. Красота! — и Антон причмокнул.

Поднявшись, Светка взяла старый чайник с плиты, достала стаканы, щербатую чашку, налила чай, поставила на стол. Разыскала вазочку, положила немного варенья, потом загремела ложками, уселась, пододвигая к себе чашку, и взглянула на Антона, который продолжал курить, выпуская тонкие струйки дыма.

— Убежать из деревни, чтобы жить в этих кирпичных коробках и не знать соседей, и всю жизнь бегать по улицам, словно куда-то опаздываешь? — помолчав, удивлённо сказала Светка. — А чтобы подышать свежим воздухом,  выходите на балкон или в окошко высовываетесь? Странно как-то… К примеру, я не собираюсь сбегать. Мне в деревне хорошо. Меня знают все, и я всех знаю. Думаю, и Борька не захочет…

— Ну да, — Антон ухмыльнулся и опять выщелкнул сигаретку. — Борька из-за тебя не поедет в город. Втюрился по уши, дурачок. Вон сидит, и лыбится. Ждёт у моря погоды, когда по головке его погладишь, приголубишь. Губу подбери, братец! Твоя Светка вильнёт хвостом и смотается. Уведут Светку из-под носа, и охнуть не успеешь. Не по Сеньке шапка, как ты правильно подметил. А вот если бы я…

— А ты, Антошка, смог бы втюриться в меня? — неожиданно сказала Светка, потрепала его за вихры и засмеялась мелко и звонко, заметив, как он смутился. — А что покраснел-то, а? — и приложила ладошки к щекам. — Ой, мамочка моя! Антон, пять минуточек рядышком сидим, а ты уже успел влюбиться?

— Тьфу ты, балаболка! — запнувшись, не ожидая от неё такой прыти, чертыхнулся Антон. — О, языкастая, о, язва выросла! — и погрозил пальцем перед лицом брата. — Любовь в наше время — это лишние чувства и совершенно ненужные. Брак по расчёту, свободная любовь — это главное в жизни. Хочешь — живи, не нравится — разбежались. А ваша любовь давно устарела… — и пренебрежительно махнул рукой. — А с другой стороны, если взглянуть, думаю, с тобой, Светка, стал бы жить. Ты, девка, что надо. Мне понравилась. Да! Вот чую, что создана для городской жизни. Ага…

Светка рассмеялась, глядя на Антона, а затем резко оборвала смех и нахмурилась.

— Я пошутила, — серьёзно сказала она. — А то, правда, подумаешь, что хочу выйти замуж за тебя.

— Выходи! — поднявшись, разгорячёно сказал Антон и схватил её за руку. — Выходи! — повторил он. — Так заживёшь, что все обзавидуются.

— А как же Борька? — вскинув бровки, она посмотрела на него. — Ты же говоришь, что он втюрился.

— Ну и что, что говорил, — Антон пренебрежительно махнул рукой. — Что Борька сможет тебе дать? Ничего, кроме старой избы с поваленным сараем и этой ненужной любви. Он же тюфяк, убогий! Ему дурочка нужна для жизни, а не такая, как ты. Выходи за меня, всё будешь иметь. Правда! В городе заживёшь. Глядишь, машину возьмём, а потом дачу за городом. Всё куплю, что душа пожелает. Королевой станешь! — и обвёл рукой вокруг, словно это было его королевство.

Светка сидела и смотрела, сравнивая братьев. Да, Борьке далеко до своего брата. Антон с первого взгляда производит впечатление самостоятельного человека. И одевается с иголочки, и язык подвешен, и всего понакупил для дома — успела заметить, когда посуду доставала. Вон по деревне уже разговоры пошли, что он швырял деньги направо и налево в магазине. И сейчас обещает хорошую жизнь устроить. Правда, странный взгляд на жизнь и любовь. А как без любви жить-то? Антон много болтает, много обещает, а Борька молчит, не любит много говорить, но в то же время, он дни и ночи не спал, когда мать заболела. Она же видела, когда к ним приходила, или к нему… Светке легко было с ним. Пусть молчит, а глаза-то разговаривают и она всё замечала, всё, но тоже молчала, ни в чём не хотела признаваться ни ему, ни себе… Борька продал всё, лишь бы матери помочь, ни на шаг не отходил от неё, а Антон ни разу не поинтересовался матерью, ни копейки не прислал, чтобы ей помочь, пальцем не пошевелил, чтобы помочь своим. И сейчас сидит и опять-таки ни разу не вспомнил про мать, словно вообще её не было. Чужой человек приехал, перед ними сидит. А они же братья, но в то же время, совершенно разные. Чем же измерить душу человека — её глубину и чистоту, как это сделать? Видать, у братьев разошлись тропки в жизни, а вот сойдутся ли, смогут ли опять переплестись — она не знала…

— Ты говоришь, замуж за тебя… — она задумалась, кивнула головой и увидела, как Антон вскочил и заулыбался, а Борис, наоборот, с недоумением стал на них смотреть, словно не понимая, что происходит и медленно сказала, с расстановкой. — Ладно, я выйду замуж, но за Борьку. Я так решила…

— Почему решаете за меня, обсуждаете меня, хотя я рядышком сижу — для чего, а? — нахмурившись, сказал Борька. — Почему ты, Антон, держишь меня за дурака? А ты, Светка, слушаешь его и молчишь. Получается, тоже согласна... Может, и кажусь таким — не знаю, но вы считаете таким — это правда. Признайтесь себе! Это выгодно всем: тебе, Светка, и тебе, брат, потому что вам проще жить — с дурачком-то. И за меня решаете, а у меня своя голова есть, и я привык жить своим умом. Я сам свою жизнь делаю. Жаль, Светка, если ты этого до сих пор не заметила, — медленно сказал, больно, словно плюнул, аж отшатнулась Светлана и опять повторил. — У меня есть своя голова: хорошая ли, плохая, умная или бестолковая, но своя. А самое главное — у меня есть душа, а вот некоторые, как вижу, забыли, что это такое, — он взглянул на брата.

Поднявшись, Борис скособочился и вышел, хлопнув дверью.

— Ну и вали отсюда, — закричал вслед Антон. — Был дураком и сдохнешь им же. Кому ты нужен такой — убогий? — а потом повернулся и, присвистнув, покачал головой. — Вот, Светочка, доболтались. Сижу, а такое чувство, словно по роже съездили. Да пошёл он — этот убогий… — махнул рукой и снова потянулся к бутылке. — У него будущего нет, а у меня своя дорога в жизни, каждый шаг просчитан, любому глотку порву...

— Знаешь, Антон, я не шутила, — сказала Светка. — Выйду за него. Вот увидишь.

— А это нужно тебе? — усмехнулся Антон и схватил её за руку. — И будешь всю жизнь проклинать себя. Ты взгляни на него, он же дурак дураком. Зачем тебе нужен такой, а? Лучше выходи за меня!

— Ты — трепач! — сказала она. — А Борька далеко не дурак, как ты называешь его, он намного лучше, чем ты думаешь о нём, и намного умнее тебя — поверь. У Борьки есть то, чего у тебя нет — это душа, — и она поднялась. — Ты, как я вижу, вообще не знаешь своего брата, а жаль… Ладно, что-то засиделась, пора и честь знать, — и, придвинув табуретку к столу, направилась к двери.

— Я провожу, — крикнул Антон, схватил курточку и выскочил следом за ней.

Приостановившись на крыльце, Антон осмотрел двор. Темно. Борьки не видно. Из будки появилась собака, сонно гавкнула, потянулась и опять скрылась. Ночь на дворе. Несколько раз окликнув, Антон постоял, прислушиваясь, а потом махнул рукой и помчался за Светкой, которая уже далековато отошла от дома…

Светало, когда Антон вернулся домой. Громыхнул дверью. Не снимая обуви, прошёл в переднюю избу, где на продавленном диване лежал братишка. Он лежал и не спал, а наблюдал, как Антон, поглядывая на часы, метался по избе, собирая свои вещи, потом всё затолкал в большую сумку и подошёл.

— Борька, я уезжаю, — он немного помялся, искоса поглядывая на братишку, потом добавил. — Знаешь, завидую тебе…

— Почему уезжаешь? — сказал Борис и уселся на диване, натягивая старые штаны. — Что заторопился-то? Пожил бы…

— Это… — опять запнулся Антон. — В общем, со Светкой разговаривал. Всю ночь возле её дома просидели. С её отцом говорил. К нам подходил, покурил на лавке.

— О чём говорили? — сказал Борька, а внутри заколотилось сердце — забухало.

— О тебе и Светке, о деревне… да, обо всём, — сказал Антон и торопливо стал говорить, словно оправдывался, а может, сам себе хотел доказать. — Баба, она и в Африке — баба. Много всяких видел. А Светка зацепила. Вроде бы девка, как девка — обычная, каких в городе не пересчитать, а что-то есть такое, чем цепляет, — он помолчал, потом сказал. — Всё, сейчас на поезд и в город, не хочу в вашей деревне оставаться, где я, как белая ворона, как кость в горле для всех — это вернее будет.

— В нашей деревне? — перебил Борька.

— Да какая разница: наша или ваша деревня — всё равно у каждого человека своя дорожка в жизни, а куда повернёт эта дорога, какой будет: прямой или кривой — зависит от человека, который по ней идёт, — Антон нахмурился. — В общем, разговаривал с ней. Долгий разговор был. Обо всём: о тебе, о ней, про жизнь разговаривали. Знаешь, не скрою, хотел Светку уболтать. Зацепила, аж внутри полыхнуло. Думал, уговорю, чтобы со мной поехала. Сам же понимаешь, я дам Светке намного больше, чем ты, а она упёрлась. Настырная девка — ужас! А потом… — он опять помолчал, вытащил сигареты, закурил в горнице. — Не стану подробно рассказывать, о чём болтали, но Борька, завидую тебе. Правда! Вторую такую девку не встретишь. У неё вот здесь столько всего… – он постучал по груди. – Знаешь, я завидую… Не понимаю, чем ты смог её зацепить, ведь ни рожи, ни кожи. Никогда бы не подумал, что такая баба и тебя… — он вздохнул и растёр лицо. — И её отец за тебя глотку порвёт, как мне показалось. Ух, мужик! Повезло тебе в жизни, Борька. Повезло больше, чем мне, как кажется. Не ожидал такого. Да уж… В общем, сообщите, если надумаете свадьбу играть. Постараюсь приехать. Может быть — не знаю, да и нужно ли приезжать сюда — тоже не знаю… Когда-нибудь, если встречу такую же, как Светка, обязательно женюсь, настрогаем ребятишек, и стану к вам привозить на лето, и сам приеду. Наверное… — он опять взглянул на часы и хохотнул. — Ладно, бывай, Ромео. Привет Джульетте передавай. Дом ваш. Мне не нужна эта развалюха. Живите. Детишек нарожайте. Поднимайте деревню. Может, вы и правы, что в деревне лучше — не знаю, но мне в городе намного лучше живётся. У каждого своя тропинка в жизни, как мать говорила. Ладно, я помчался. С проводницей познакомился, когда ехал сюда — огонь, а не девка. Постараюсь к ней в вагон попасть, она говорила, что сегодня в обратный путь отправятся. Думаю, нужно план по бабам выполнять. Ну, чтобы в три ряда которые… Пока, братишка, и не держи зла на меня, — и приобняв Бориса, он торопливо выскочил за дверь, забыв её захлопнуть, потом вернулся, быстро достал маленький свёрточек и бросил на диван. — Там деньги. Ребята собирали. Поставь мамке памятник. Всё, прощай, братишка! Меня тропка ждет…

И Антон торопливо вышел.

Загорланил соседский петух. Взлетел на забор. Захлопал крыльями и разнёсся клич по деревне, а следом за ним завторили другие петухи, словно старались перещеголять друг друга. В запылённое окно было видно, как Антон промелькнул по двору, хлопнул калиткой и, не оглядываясь, заторопился к станции. Не по дороге пошёл, а проулками, чтобы ни с кем не столкнуться. Вот мелькнул вдалеке, на пригорке. Видать, останавливался. Может, курил или отдыхал, а потом оглянулся, помахал рукой и скрылся за поворотом. А вскоре донёсся протяжный гудок — это подошёл поезд и чуть погодя, снова гудок. Всё, брат уехал, а они остались. Для чего? Наверное, деревню поднимать, как Антон сказал, и жить, как люди живут. Как должны жить… Всё может быть…

Каждый человек выбирает свою тропку в жизни.

Иллюстрация