***

Прошло, наверное, две недели приема поэтических пилюль Бориса Пастернака. Злате стало значительно легче. То ли психотерапевт Ян Янович мягко применил элементы эриксоновского гипноза, то ли стихотворное лекарство так благотворно повлияло на девушку. А, быть может, полуторагодовалый срок страданий по бывшему парню оказался достаточным, чтобы душевная рана начала медленно, но, верно, затягиваться.

Поначалу Злата, скрепя сердце, открывала стихотворный томик в кожаном переплете, нехотя пробегаясь по певучим строчкам:

«Никого не будет в доме, Кроме сумерек. Один Зимний день в сквозном проёме Незадёрнутых гардин».

– Так это же песенка из кинофильма «Ирония судьбы или с лёгким паром!» – изумилась девушка. – Надо же, я и подумать не могла, что автор строк Борис Пастернак.

Комок горечи подкатил к ее горлу. Как же радостно они с Матюшей встречали позапрошлый новый год! Ни с кем и никогда раньше Злата так много не смеялась, как с бывшим парнем. Ничьим милым подаркам она так не радовалась, как безделушкам из рук возлюбленного Матвея. Взгляд Златы упал на курчавого плюшевого барашка, пылящегося на книжной полке. Матюша подарил. Её Матюша. Её... бывший...Матюша.

Барашек в новогоднем зеленом колпачке, с посохом, и мешком мнимых подарков за спиной. Злата в очередной раз зарыдала, небрежно отбросив книжицу в кожаном переплете.

Недолго думая, девушка вскочила с кровати и рывком распахнула оконную форточку.

– Чёрта с два я позволю тебе находиться в моей комнате. Чёрта с два! Ты думал я тебя никогда не забуду? – Злата зловеще захохотала, до боли сжав в ладони ненавистного барашка. – Лети туда, откуда пришел. И мешок свой мерзкий забери.

Курчавый, «аля новогодний», барашек пулей вылетел с десятого этажа и приземлился в мартовскую слякоть, а может и в сугроб – рыхлый, грязно-серый, растекшийся по асфальту будто медуза.

Злата вздохнула с облегчением и бессильно опустилась на кровать. Слёз уже не было, просто адски хотелось спать. Интересно всё-таки сколько Ян Янычу лет, уж больно он древний. – подумалось Злате. – Древний, но толковый. И Пастернак тоже рулит. Первобытный он какой-то, за живое берет, глубоко копает.

«Но нежданно по портьере

Пробежит вторженья дрожь.

Тишину шагами меря,

/Тишину шагами меря/

Ты, как будущность, войдёшь».

Звучно и императивно, знакомой киношной мелодией, прозвучали пастернаковские строки в Златиной юной головке.

Девушка наглухо задернула портьеру и вскоре растворилась в беззаботных сновидениях. Впервые за несколько долгих месяцев она уснула здоровым крепким сном.

***

Следующее утро выдалось необычайно насыщенным и бодрым. Откуда-то взялись силы. Казалось, что невидимая энергетическая ниточка, словно артерия, все долгие месяцы питающая некий воображаемый призрак Матюши, наконец оборвалась. Ничего и никого подпитывать Злата больше была не намерена. Ей остро захотелось жить, войти поскорее в свою прекрасную будущность, самой стать будущностью для целого мира. Поэтические ножницы Пастернака выполнили свою функцию, отрезав лишнее, отболевшее, омертвелое.

Злата спешила обрадовать своего психотерапевта, сообщить ему, что благодаря стихотворным пенделям ей день ото дня становится легче.

Едва оттрубив пары в универе, девушка позвонила Ян Янычу и договорилась о вечернем визите.

Заиграла сказочными фонариками Старая Басманная. Злата обогнула угол дома, проникнув в крохотный тихий дворик. Как же здесь уютно, как душевно! Злата поймала себя на мысли, что наконец-то может испытывать приятные эмоции просто так, без повода. Раньше поводом был исключительно Матвей. Как-то раз она обняла его и прошептала ему в маковку: «Матюш, я только с тобой чувствую себя живой, а ты?». А что он? Он отстраненно молчал, потерявшись в очередной компьютерной игре, нервно клацая по клавиатуре.

«Тинь-тилинь. Тилинь-тинь-тинь» – отозвался соловьиной трелью дверной звонок в квартире Ян Яныча. Злата услышала мужские голоса по ту сторону двери и знакомое шарканье домашних тапочек. Девушка улыбнулась, представляя своего добродушного пожилого доктора.

Дверь распахнулась. Злата сделала шаг вперед и остолбенела. 

Перед ней стоял Матвей, её Матвей. Её бывший Матвей. Он прижимал к груди книжицу в кожаном переплете.

– Юноша, читаем строго перед сном. Блока нужно читать в расслабленном состоянии, в полном одиночестве, смакуя каждое слово. – назидал Ян Янович пациента.

– А он то, он то, что здесь делает? Зачем Вы его позвали? – Злата в полном недоумении обратилась к психотерапевту.

Кто он? – доктор округлил глаза. – Матвей? Так он у меня проходит терапию.

– А по какому поводу он у Вас лечится, доктор? Вы что издеваетесь все надо мной? – выкрикнула в сердцах Злата.

– Злат, не надо, Злат. Доктор не причем. Я сам к нему обратился. Я сам его нашёл. – будто бы чувствуя вину пробормотал Матвей.

Злата сползла по стенке на пол.

– Ну неужели во всей огромной Москве не нашлось другого врача? Почему именно Кагальников? Ну почему, Моть? – Злата прикрыла лицо руками и заплакала.

Матвей молчал. Он поспешно надел куртку и выбежал за порог. Доктор закрыл за ним дверь.

– Ян Яныч так вы и ему дали эту чертову книжицу со стихами? У Вас их сотни что-ли? На все случаи жизни походу? – съязвила Злата.

– А почему бы и нет. В России великое множество прекрасных поэтов. И каждый целебен по-своему. – выкрутился док.

Ян Янович, подал девушке руку и помог подняться с пола.

– Пойдемте чай попьем, Златонька. Заодно поведаете мне как ваши дела обстоят.

Девушка и доктор прошли в комнату. Злата почувствовала флер Матюшиного парфюма. Это его любимый парфюм. Как же больно чувствовать родной, но ставший чужим и далеким, запах. Как же больно.

– Доктор, ну почему же он молчал все эти полтора года? – Злата не могла прийти в себя от случившегося. – Если он тоже страдает, доктор! Если вы ему выписали читать эти чертовы стихи перед сном, значит он тоже страдает по мне? – умозаключила девушка.

Ян Янович тяжело встал с кресла и подошел к окну. Он явно был не готов к подобному повороту событий. Но терапия должна быть предельно честной, только в этом случае можно рассчитывать на положительную динамику. Доктор не умел и не хотел юлить.

– Её зовут не Злата. – ровным и спокойным голосом вымолвил Ян Янович. 

– Кого? – растерянно переспросила девушка.

– Вы поняли о ком я. Не Злата. И вам надо это принять. – добавил доктор.

***

Легкая и красивая, словно бабочка, в комнату впорхнула домработница Ирэн. Она дребезжала чайным сервизом и колдовски проводила настоящую чайную церемонию. Доктор и пациент с интересом наблюдали за этим действом.

– Спасибо, голубушка. – доктор с благодарностью кивнул своей помощнице по хозяйству.

– Ян Янович, а вы уверены, что я смогу его забыть? Понимаете, сегодня утром мне так сильно захотелось жить, захотелось радоваться каждому пустяку. Без Матвея. А увидела его и будто всё назад вернулось, с новой силой чувства нахлынули. И боль, боль невыносимая, такая, что умереть хочется. – Злата задумалась. – А в то же время я не хочу умирать, понимаете? – пожала она плечами.

– Понимаю. Так что вам Пастернак интересного рассказал?

– Пастернак? Он грустный, но знаете это светлая грусть. Обнадеживающая. – Злата смотрела будто сквозь доктора: на веселенький рисунок обоев, на клетчатый плед, аккуратно выстеленный на кресле, на морщинистые руки Ян Яныча.

– Вы просто скажите, док, скажите правду: мне когда-нибудь полегчает или я скоро умру? Я ведь умру, да? – девушка окинула психиатра мученическим взглядом.

– Конечно, умрешь, девочка. Обязательно умрешь. Лет эдак через семьдесят. Устроит такой вариант? – заулыбался доктор.

– Ну и провокатор Вы, Ян Янович. Я ему о серьезном, а он...– отмахнулась Злата.

– Так и я о серьезном. А тебе уже и так полегчало. Неужели ты не заметила, Злат? – интонация доктора не позволяла усомниться в сказанном.

– С чего это Вы взяли? Опять гипнотизировать меня вздумали? – возмутилась Злата.

– Да, ну, какой гипноз... Ты бы себя слышала по телефону сегодня – голос полный радости, звонкий, кокетливый. И блуза смотри какая яркая, пунцовая. 

– Не пунцовая, а цвета киноварь. – капризно уточнила девушка.

***

В коридоре послышались шаги и шуршание. Кто-то вошел в квартиру.

– Де-е-д, опять дверь не закрыл. Дед, ты дома? – в комнату заглянул молодой человек с курчавыми шоколадными волосами. Чёлка хулаганисто ниспадала на лоб и закрывала глаза.

– Николаша, внучок, погоди, дорогой. Через минут десять освободимся. Почаёвничай пока на кухне.

– Внук мой, Николашка, умница необычайный. – гордо заявил Ян Яныч. – В строгановке учится. Скоро выставка у него. Обязательно приходите, Злата.

– Выставка? Как интересно. Я ведь, знаете, тоже рисовать очень люблю, но родители настояли на медицинском. 

– А пойдемте, я покажу вам, Злата, его работы. Они у нас в холле выставлены.

Злата и доктор направились в холл. Вскоре к ним присоединился и Николай.

Молодой человек вдохновенно рассказывал истории создания своих картин. 

Злата стояла как завороженная. – О, боже, как он пишет! Как же прекрасно он пишет! – девушка даже немного завидовала такому самобытному таланту.

– Дед говорит, что я родился с кистью в зубах, как маляр. – рассмеялся Николай и, наконец, убрал со лба надоедливую челку.

– То, что ваш дедушка юморист, я уже осведомлена. – Злата улыбнулась, намеренно встретившись взглядом с небесно-голубыми глазами художника.

Ян Янович, как самый тактичный психотерапевт на свете, поспешил удалиться в свой кабинет. Он знал, что «всё есть яд и всё есть лекарство». Он знал, что искусство лечит. Главное подобрать верную дозировку. Главное не ошибиться – для одного целебен Пастернак, для другого Блок. Кто-то растворяется в роскошных полотнах Рубенса, а кто-то готов часами рассматривать весенние проталины и ранимые березки Левитана.

Надо ли говорить о том, что выставка Николая вскоре состоялась. Надо ли говорить о том, что в преддверии выставки, молодые люди не разлучались долгими днями и ночами, продумывая её детали, рассылая пригласительные билеты и, конечно же, наслаждаясь тем, что нежданно-негаданно обрели друг друга.

Николай сподвиг Злату вернуться к живописи. А почему бы и нет? Вполне достойное хобби для медицинского работника.

Книжка в кожаном переплете вернулась в родные пенаты, на полочку в кабинет Ян Яновича. Надолго ли? «До следующего пациента». – отшучивался прозорливый доктор.

Никто больше не плакал. На смену слезливому февралю пришел животворящий солнечный март.
 

Илл.: Альберт Рафолс Касамада