Федор дождался, когда машина проедет мимо него, потом неуклюже, боком вперед и, приподняв одно плечо, зигзагами перебрался через дорогу. Остановился. Закурил. Надвинул кепку на глаза, больше для форса, чем от солнца. Сунул руки в карманы помятых брюк, на которых виднелись жирные пятна от упавших кусков пирога в столовой. И завихлял к обшарпанной двухэтажке, что виднелась среди кустов акации, что разрослась вдоль щербатого тротуара.

Он жил в двухэтажном старом доме без балконов и узкими окнами, словно бойницы, который стоял на окраине города и смотрел окнами на пологий холм, что тянулся за окружной дорогой. Эту квартиру еще бабушка получила, работая на швейной фабрике. В этом же доме мать Федора родилась. А потом уж и он появился. Так и жили втроем. Пришло время, бабушку снесли на мазарки, а сегодня и мамка встретилась с ней. И теперь Федор остался один на всем белом свете…

Он зашел во двор. Дом в два подъезда. Возле соседнего сидели две старухи. В любое время выйди на улицу, а они будто и не уходили. И сейчас, заметили его и зашептались, покачивая головами. И было видно, что они порывались о чем-то спросить, но не осмеливались. Надвинув кепку на глаза, Федор повихлял к своему подъезду. Взгляд в щербатый асфальт. Руки в карманах. Пола рубашки выбилась из помятых брюк, но он не стал заправлять. Возле подъезда остановился и прислонился к стене.

Федор кивнул старухам. Поздоровался. Потоптался возле подъезда. докурил и выбросил окурок в старое заржавленное ведро, что стояло возле дверей. Заходить не хотелось в пустую квартиру, но и оставаться на виду соседок тоже не было желания. Подойдут, и не отвяжешься. Сделают лица, убитые горем, выдавят из себя пару слезинок, сморкнутся в помятые носовые платки и начнут ему соболезновать, как же он будет жить без мамки-то, кто же ему приготовит, кто постирает… и вообще, без матери вся жизнь остановилась. И начнут причитать, и начнут. Всю плешь проедят. Ай, ну их! И так тошно, а тут еще они привяжутся…

Он окинул взглядом заросший двор — сирень да черемуха повсюду. Свечами смотрелись там и сям пирамидальные тополя. Протяжно вздохнул. И медленно стал подниматься на второй этаж, где у них с матерью была квартира. У них… а теперь у него квартира, а мать ушла в мир иной и сегодня схоронили ее на ближайшем кладбище, которое даже из окна квартиры было видно. Поминали в столовке. Собралось с десяток старух, два соседа — любители поддать, да с работы прислали пару мужиков и одну даму из профсоюза, которая закатила речь минут на пятнадцать, какой прекрасной и отзывчивой была его мать, как все любили ее и уважали, хотя ни разу не видела в глаза мать. Вот и все, кто пришел проводить в последний путь…

Он был на работе, когда позвонили и сказали, что мамка померла. Федор растерялся. И первым делом он кинулся не домой, а забился в свой угол, где всегда просиживал и не знал, что делать. он же ночью видел, как мать маялась. И таблетки совал ей. И утром пошел на работу, а она успокоилась и лежала, отвернувшись к стене. А сейчас говорят, что померла. Как же так, а?..

— Как же так, а? — Федор хлюпнул носом. — Ты же не говорила, что помереть собираешься, а сама взяла и того. А как же я, мамка?

Он зашмыгал носом.

Донеслись шаги. Громыхнуло ведро. стукнула швабра, свалившись на пол. И возле него присела уборщица, Верка — толстая и высокая баба, его одногодка. И она даже в школе училась с ним. А встретились на работе. всегда придет к нему в закуток, где он сидел. И начинала о чем-нибудь рассказывать. И замужем побывала. Одна ребенка воспитывает. С ней было легко. Федору казалось, что она такая же, как и он. И поэтому доверял ей. Понапридумывает, как он еще в школе с девками зажигал. А Верка сидела и смеялась, называя его болтунишкой. И высокая грудь колыхалась под рабочим халатом.

Но сейчас она сидела и молчала, слушая, как он хлюпает носом. А потом обняла его за голову и прижала к своей необъятной груди. И принялась что-то нашептывать ему, словно успокаивала. И Федор притих, слушая ее тихий голос. Словно в детство попал, и мать его успокаивала, когда пацаны обижали. И на душе становилось легче. А потом Верка подтолкнула его и сказала, чтобы он торопился домой. И словно маленького проводила до ворот и долго стояла, смотрела вслед ему, как он неуклюже бежал по дороге…

Он тяжело топал по стертым каменным ступеням. Стены ободраны. И в проплешинах видна многослойная покраска, которая со временем осыпалась, и пацаны баловались, колупая краску, а то и похабное слово чуть ли не во весь рост напишут. Что говорить, и он грешил, выводя в уголке охальные каракули. Так было всегда, сколько он помнил себя…

Федор подошел к двери и невольно прислонился, словно хотел услышать, дома ли мать. Так было всегда, когда он возвращался домой. И нахмурился, сведя в тонкую линию белесые бровки. Завздыхал. Долго копался ключом в замке. Заедал, зараза! Матери говорил, нужно новый купить, а она отмахивалась, что этот замок еще сто лет простоит и ее переживет, и нечего тратить деньги на всякую ерунду. Так и есть, замок стоит, а мамка уже в сырой земле лежит…

Наконец-то, открыл. Заскрипела дверь. Он зашел. И тут же в нос шибанул запах тлена, воска и кислых щей, а еще стойкий запах корвалола, который, как казалось, даже стены пропитал в квартире. Он непроизвольно поморщился. Стащил кепку и забросил на вешалку. Хотел было снять кургузый потертый пиджачок, из-под которого виднелась серенькая рубаха в мелкий цветочек, но махнул рукой. И так сойдет…

Не разуваясь, он заглянул на кухню. Взял стакан и бутылку. Вытащил тарелку с кругляками огурца и парой помидорин. Вернулся в зал. Громыхнул скрипучим стулом и поставил к окну. С грохотом распахнул старые рамы, того и гляди развалятся.

Уселся на стул. Нога на ногу. Качнул ободранным носком растоптанной туфли. Взял стакан. Налил водку.  Нюхнул. Поморщился. Передернулся. И, оттопырив мизинец, медленно выпил. Сморщился, аж глаза не видно стало. Шумно занюхал подвядшим огурцом. И принялся его жевать.

Он пил не для того, что теперь ему можно все и никто его не контролирует. Честно сказать, Федор растерялся, что остался один в этой непонятной для него жизни. И бутылку взял, надеялся, что водка поможет ему. Ведь сколько слышал, что выпей и легче станет. Вот и хотел, чтобы ему полегчало…

— Ну, мамка, светлая тебе память… — он налил, выпил, мотнул головой, и опять захрумкал огурцом. — Вот я и остался один в этой жизни. Ни тебя, ни жены, ни родни — никого. Один на белом свете. Как жить, мамка?

И не удержался, захлюпал широким носом.

Федору было почти сорок лет, но до сих пор он жил с матерью. Как-то не складывалась у него семейная жизнь. И откуда она будет налаживаться, если с малых лет только и слышал от матери, что никакая умная девка, а тем более красивая за него не пойдут. Но ты, сынок, не расстраивайся. Умные и красивые — это не для тебя. Гляньо в зеркало, на кого похож, и представь себя возле красавицы. Она на другой день от тебя сбежит. Нужно искать равную себе. Да где ее взять, если сейчас одни умные пошли, куда ни плюнь. И так постоянно. И так каждый день опекала от этих бесстыжих девок, у которых одно на уме, как мужика облапошить вместо того, чтобы детей рожать да мужа ублажать. А они — эти девки… и хмурилась, и грозила пальчиком и предупреждала сына, чтобы он подальше держался от этих бесстыжих девок.

Он и правда, был не красавец и умом не блистал. Так, серая мышь, можно сказать. невысокий. Плечики узенькие . спина сгорбленная. Постоянно в кургузом пиджачке, на воротнике которого слоем лежала перхоть. Волосенки тоненькие и редкие. Сосульками спадали на воротник. Челочка узкая и длинная закрывала левую бровку. Блеклые глазки. Широкий утиный нос и скошенный подбородок. из-под верхней тонкой губы постоянно виднелись широкие передние зубы, словно у зайца. Редкая поросль на лице. И руки, больше похожие на куриные лапки, чем на руки мужика. Где уж тут найдешь спутницу жизни, если мимо зеркала проходишь и отворачиваешься.

Он и в школе был тихим и незаметным, словно старался спрятаться от всех. Одноклассники лупили его. Учителя с тройки на тройку вытягивали, лишь бы дотянул до выпуска, а там трава не расти, что с ним будет. И девчонки его не замечали. Так, что-то серенькое пришипилось в углу и помалкивает, только глазками туда-сюда стреляет.

Он и первую влюбленность пережил молчком. Была в классе Ленка Сливкина. Красивая девчонка. Рано созревшая для своего возраста. Многие глаз положили на нее. И Федор не избежал этой участи. А как тут избежишь, когда мимо проходит и грудь волнующе выпирает. Втрескался по уши! И в мечтах, как только ее не представлял! Но на деле серой мышкой шагал далеко позади, а сам представлял, что провожает ее, а потом они долго стоят в подъезде, и она прижимается к нему, потом целует его и убегает. А домой возвращался и давай мечтать о Ленке. И так далеко уносило его в мечтах, что сам пугался своей смелости.

Потом узнал, что она встречается с вполне взрослым парнем. И даже видел его — высокий и крепкий, когда он дождался Ленку возле школы и, не обращая внимания на учителей, обнял ее и повел по улице, а его рука свесилась на ее грудь. И так Федору было обидно, словно она предала его. Все самое светлое растоптала в нем. Вытерла ноги, в душу ему наплевала и прошла мимо. Эх, как же она посмела! Ведь он же с открытой душой, а она...

Федор нахмурился. Что-то на душе легче не становилось от выпитой водки. Снова плеснул в стакан. Выпил. Передернул плечами. Схватил помидорину и громко зачавкал, вытирая рот старым полотенцем. Закурил. Облокотился на подоконник. Посмотрел вдаль, где виднелся холм. За дорогой, что проходила вдоль окраины города, был долгий пологий холм, на котором местный колхоз выращивал пшеницу или кукурузу, а зимой здесь катались на лыжах. Со всего города собирались. И он катался на фанерке. Ух, аж дух захватывало!

А там видна березовая роща, где местные парни любили гулять с девчонками. А они, будучи пацанами, частенько подсматривали за ними, и Федька не понимал, что его так волновали объятья. У Федьки при этом бухоало сердце и казалось, парень сейчас услышит и начистит рожу. И он тянул до последнего, всматриваясь в них, а потом мчался домой. Садился, как вот сейчас возле окна и начинал мечтать, что вырастет, и тоже будет водить девчонок в рощу, где будут сидеть вечерами под березой и о чем-нибудь разговаривать, он обнимет и поцелует, а потом...

А мать ругала его за это. Девки до добра не доведут. А если попадет красивая или умная, уйдет от тебя к другому мужику. И приводила всегда в пример его отца, которого он никогда не видел, но слышал о нем почти каждый день. Особенно в те дни, когда он подсматривал в березовой роще за парочками. И мать начинала жаловаться, что попала отцу такая же красивая шалава, и увела его. А ведь он, сволота эдакая, знал, что я на сносях. И ушел. И эта сучка драная даже не пожалела тебя. Увела твоего батю. Все они сучки — эти умные и красивые. Так и норовят увести чужого мужика. И начинала хлюпать широким утиным носом и запрещала водиться с девчонками, потому что от них одно зло и ничего путного…

Он снова посмотрел в окно. На окраине, как в другом мире живешь. Здесь ничего не меняется. Город растет, а тут словно время остановилось. Редкие машины под окном, еще реже прохожие. Как-то одни и те же лица мелькают изо дня в день. Многих знаешь в лицо. С некоторыми здороваешься. Кивнешь головой и все. И тебе в ответ кивнут. Еще реже о чем-нибудь спросят, и ты буркнешь. Федор сам никогда в разговоры не влезал. Скажут — ответит и все на этом.

И работали окраинные люди неподалеку. Женский пол на швейной фабрике, которая была за окружной дорогой. А мужики на мебельной фабрике. И Федор там же работал. После школы не захотел учиться в училище, а мать не настаивала. Пристроила учеником на фабрику. Какие-никакие, а деньги принесет. Первое время замучились с ним. Не знали, куда поставить. С его цыплячьими ручками только бумажки перебирать. Но боженька ума не дал, чтобы цифирьки складывать да умножать. Поставь такого, он фабрику по ветру пустит. Измучились с ним. Потом устроили на склад. Вроде грузчиком числился, но был — принеси-отнеси. А остальное время забьется в уголок и думает, а то подслушивал е разговоры женщин, которые работали на складе. Да на него и внимания не обращали. Сидит мышка серая, ну и ладно. Ни рыбы, ни мяса, как говорится. Одно название, что мужик…

Федор привык к одинокой жизни. Друзей не было. Правда, был знакомый, которому завидовал исподтишка. Высокий, статный. Язык подвешен, что любую уговорит, как он хвастался. Редко, но бывало, что Роман брал его с собой. И тогда Федора распирало от гордости, что с таким красавцем идет на свидание к подругам. Правда, он со свиданий уходил один, но все равно в душе была тихая радость, что рядом с ним были такие девчонки, аж дух захватывало. А бывало, Роман приходил на склад и начинал подробно рассказывать о своих успехах на постельном фронте, как он называл. И после таких разговоров, Федор еще долго сидел в уголке и мечтал, словно сам был там.

Однажды Федор позвал Верку уборщицу в гости к Роману, где должны были собраться девчата, но она отмахнулась, что путные люди у него не собираются. А Ромка долго хохотал, что он хотел взять с собой Верку — эту секс-бомбу с мебельной фабрики. И долго еще вспоминал об этом, но Федор с той поры затаил обиду на дружка…

Федор оглянулся. Показалось, кто-то заскрипел кроватью в спальне. Там в последнее время лежала мать, когда заболела. И сейчас он услышал скрип. Странно. Там же никого не должно быть. Он поднялся. Протопал в туфлях по залу и заглянул в комнату. Тишина. Окна наглухо закрыты. Тяжелый запах корвалола, каких-то лекарств, пахло тленом и еще чем-то. Он постоял на пороге, не решаясь зайти. Оглядел убогую обстановку. Вздохнул. И вернулся к окну.

Они с матерью жили бедно. У него зарплата маленькая, а еще мамкина пенсия. С хлеба на воду перебивались, как она говорила. И не брезговала, если кто-нибудь из соседей помогал одеждой или приносили гостинцы — овощи и фрукты летом, а зимой угощали соленьями да вареньями. И мать благодарила их. И все звала на чай с пирогами, которые она испечет. А потом торопливо спешила на кухню и начинала перебирать гостинцы, расталкивая по полкам…

Он невольно оглянулся. В зале продавленный диван, на котором он спал. Ближе к окну стоял стол, на котором стопка старых газет и потрепанных журналов, а возле стола пара стульев. Еще был комод, на нем допотопный телевизор, который ломался чаще, чем его включали. А возле него старое радио. Мать любила слушать спектакли. Включит, и не дозовешься, пока спектакль не закончится. А еще любила читать старые журналы. И каждый раз, как впервые. И все старалась вслух прочесть, чтобы Федор был в курсе новостей. А теперь они лежат и никому не нужны…

Федор снова захлюпал носом. Раньше не задумывался, как ему жить, если матери не станет. Казалось, она будет жить вечно. А не стало, он и растерялся. Ладно, соседи помогли с похоронами. Да с работы была материальная помощь. Пусть не так много, но все же. и столовку организовали за свой счет, а то бы неизвестно, в какую сумму обошлись бы похороны. Фабрика взяла на себя все расходы. А он тыкался словно слепой щенок во все углы и не знал, что ему делать. и сейчас не знает, как дальше жить. Раньше принесет деньги, отдаст мамке и голова не болит, откуда и что берется на столе или из одежки, а сейчас самому придется решать эти вопросы. А как с ними справишься, если никогда этим не занимался? Не станешь же за каждой мелочью к соседям бегать. Вон, другие мужики вообще не суются в эти дела, потому что у них жены занимаются этим. А у него ни жены, ни родни — никого…

У Федора уже был один печальный опыт с женитьбой. Вскружила голову Лариска Горохова, с которой познакомил его дружок, Ромка. Красивая девка. Ей бы в кино сниматься, а не на швейке работать. У нее было все и даже больше того. Аж дух захватило, когда прижала к себе. А когда принялась целовать, он вообще голову потерял. И все, решил, вот его судьба. И нужно срочно жениться. Привел домой. И мамке сказал, что она будет его женой. А мать поднялась в кошки-дыбошки. И в шею Лариску выставила. Оказалось, знала ее по швейке. Та еще простимаха! Только ленивый не побывал у нее, да еще ты, Федька, потому что у тебя умишка маловато. Девка поцеловала, а ты жениться готов. Ну, разве, не дурачок, а? И с той поры велела, если надумает привести девку, пусть сначала покажет. Городок небольшой. Тут каждый друг друга знает. И тебя, дурачка, тоже знают. И каждая городская простимаха думает, как бы тебя облапошить…

Он так и сидел возле окна, посматривая вдаль. Сколько лет прошло с той поры, как бегал подсматривать за парочками в березовую рощу, а она до сей поры стоит. И так же в нее ходят парни с девчонками. А напротив рощи разрослось городское кладбище. Раньше его не было видно из-за пожарки, что стояла напротив, а сейчас кладбище разрослось, словно второй город появился. Город мертвых. Федор вздохнул. И правда, город мертвых рядом с живыми.

Из окна было видно, как каждый день в сторону кладбища тянулись похоронные процессии. Пацанами были, бегали туда, чтобы глянуть, кого несут или везут, а сейчас и смотреть в ту сторону не хочется. Глянул на кладбище и видно, не по дням, а по часам оно разрастается. И вскоре город мертвых станет больше города живых. А пройдет время, и некого будет нести на мазарки…

Федор оглянулся, словно мать стоит за спиной. А потом взял стакан. Медленно выпил. Долго морщился. Тыкал огурцом в нос. Занюхивал. Закурил, чего раньше в квартире не делал. А теперь стало можно. Можно все, что душа пожелает и даже больше того. Но водка облегчения не приносила. Наоборот, душу, словно в кулак сжали и не отпускают. Тычешься, словно слепой щенок и не можешь найти правильную дорогу. А подсказать некому…

— Мамка, светлая память тебе… — расчувствовался Федор. — Как же я стану жить? Молчишь… И я не знаю…

Он снова захлюпал носом.

В дверь громыхнули. Чуть погодя снова застучали. Потом открыли. В квартиру ввалился сосед — дядька Иван. В растянутых пузырястых трико, стоптанных тапках, большие пыльцы с толстыми желтоватыми грязными ногтями торчали наружу. Выцветшая голубая майка съехала набок. Сам небритый. Седые лохмы торчали во все стороны. Он зашел. Огляделся. И прямиком направился к окну, заметив на ободранном подоконнике бутылку.

— Здоров был, Федька! — он ткнул широкую ладонь и дыхнул перегаром. — Вот и остался один. Как жить станешь? Хорошая у тебя была мамка. Никогда мне не отказывала, что ни попроси. У тебя есть выпить? Давай, махнем по стопке за помин ее души.

Он заторопился на кухню. Притащил стакан. Поставил на подоконник рядом с бутылкой и затоптался, гулко сглатывая сухой комок в горле.

— А, здоров, дядь Вань, — продолжал хлюпать носом Федор. — Да, остался один на всем белом свете. ни рлдни — никого… Давай, помянем мою мамку…

Он разлил остатки по стаканам. Через силу выпил. Утерся рукавом. Схватил подвядший огурец и принялся жевать, бездумно глядя в окно.

Сосед пил неторопливо, как бы смакуя, а может, понимал, что больше не дадут выпить и решил продлить удовольствие. Потом поставил стакан. Покрутил в руках пустую бутылку. Посмотрел на свет. Протяжно вздохнул. Пожалел, что раньше не заглянул.

— Федька, а еще есть выпить? — сказал он. — Ну, или дай на пузырек. Я быстренько слетаю. Кто же теперь позаботится о тебе. Одна надежда — соседи…

Дверь громыхнула. И в квартиру вплыла толстенная соседка в цветастом халате, затертом на выпуклых местах, и с перекинутым полотенчиком на округлом крепком плече. Заметив мужа, ткнула руки в необъятные бока.

— Ах, ты, сволота этакая! — вдруг тоненьким голоском запищала она, но ее тон не предвещал ничего хорошего и даже Федор стал вроде как меньше ростом, искоса посматривая на нее. — Не успела глазом моргнуть, а он уже смылился из дома. Я ему — Вань… А его и след простыл. Сразу поняла, куда лыжи навострил. ну-ка, марш отсюда, пока скалку в руки не взяла!

Она грозно сдвинула тонкие бровки в ниточку, и сурово глянула на мужа, потом на сидевшего Федьку.

Сосед пришипился. Хотел было что-то сказать, но засеменил к двери. И тут же получил затрещину. Утробно рявкнул. Шмыгнул в дверь и заторопился к себе.

 — А ты, Федька, не привечай моего оглоеда, — пропищала она и снова бровки грозно сдвинулись на широком лице. — Твоя мамка по делу и без дела привечала его, а теперь и сынок взялся. Прекращай, а то я быстро наведу порядок. И не посмотрю, что умишка не хватает. Оба получите по орехам.

Она погрозила толстым коротким пальчиком.

— Да я… — Федор знал крутой характер соседки. — Он же мамку поминать зашел. Как же не налить, теть Римма?

— Мало, что в столовой всю водку сожрал, так еще и сюда приперся, — она снова принялась заводиться. — Не приучай! А то быстро обоим по шее прогуляюсь. Ты меня знаешь. Жениться тебе нужно, Федька, жениться. А то один пропадешь. Вот такие, как мой оглоед, быстро научат плохому.  Хорошего от них не дождешься, а вот плохое — это не заржавеет.

— Да, где мне жену-то взять? — снова захлюпал носом Федор. — Мамка говорила, что за меня никакая умная баба не пойдет.

Он насупился.

— Умная не пойдет, так дурочку сосватаем, — сказала соседка. — Было бы желание. Пусть дурочка, главное, чтобы простимахой не оказалась. Но ничего, Федька, мы каждую твою невесту будем под микроскопом рассматривать и всем двором решать, можно на ней жениться или нет, — она тоненько засмеялась. —  Ладно, пойду своего оглоеда погоняю. Вмиг протрезвеет. А ты…

Она не договорила. Погрозила пальцем и вышла, хлопнув дверью.

Федор сидел возле окна и жалел себя. за всю свою долгую жизнь, как он считал. Впервые остался один. Мать даже в школе не отпускала его в пионерский лагерь. Опасалась, что будут издеваться над ним, а он сдачи не сможет дать. И ему приходилось все лето торчать в городе. Даже не в городе, а во дворе, откуда без разрешения никуда не выйдешь. А если ходил в город, то рядом с мамкой. Под ее присмотром. а теперь запрещать некому. Иди, куда хочешь. Делай, что душа пожелает. И никто тебе слово не скажет. Сам себе хозяин.

Федор вздохнул. Выбросил окурок в окно. Притащил бутылку. Сунулся в холодильник. Кусок колбасы, плавленые сырки, помидоры с огурцами в пакете. В кастрюле щи. В тарелке гороховая каша — это соседки наготовили. Пальцем ковырнул кашу, попробовал. Взял сырок, кусок хлеба откромсал. И снова подался к своему наблюдательному пункту..

За окном раздавались голоса. он выглянул. Это соседки, которые теперь будут дотемна сидеть на скамейках, и не загонишь. Все новости знают. Каждого и каждую проводят взглядами, а потом примутся обсуждать. И такого понапридумывают, что удивляешься. И его разбирали по косточкам, словно за каждым шагом следили. А уж когда он привел Лариску домой, на которой собирался жениться, вот уж они перемыли косточки ему. Ведь только дурак может жениться на шалаве. А теперь и девку не приведешь домой. Тетка Римма сказала, что каждую будут рассматривать под микроскопом и всем двором обсуждать. Вот уж радость-то! Придешь с девкой, чтобы вечерок провести, а соседки уже в невесты запишут. Хотя, откуда у него девки возьмутся, чтобы время провести. Здесь бы одну путную встретить и ладно. Федор насупился.

Федька встрепенулся. Интересно, а где все школьные красавицы, которые считались недотрогами? Его первая любовь, о которой он столько времени мечтал и в своих мечтах уносило его так далеко, что даже пугался этой откровенности. Слышал, что она поехала покорять столицу, а превратилась в одну из простимах, которые на дорогах голосуют. Вот тебе и чистая непорочная любовь. И Валька подалась в столицу, и Машка рыжая. А некоторые тут остались. Выучились на швеек и работают на фабрике. А Жанка Носова выскочила замуж и у нее уже четверо детей. О, дает, девка! А с виду не скажешь, что такая плодовитая окажется. Доска доской, даже подержаться не за что, как пацаны говорили…

Федор вздрогнул, когда из спальни донесся шум. Оглянулся. Прислушался. Потом поднялся, остановился на пороге и оглядел комнату. Непонятно, что загремело. Окна наглухо закрыты и даже занавески задернуты. На зеркале висит простыня. Говорят, так делают, когда человек умирает. Его душа сорок дней будет здесь. Подумал и вздрогнул. Наверное, это душа матери покоя не находит. Мечется по комнате, а выхода не видит. И поэтому что-то загремело. Может, мамка знак подала ему, что наблюдает за ним? Он невольно закрутил головой, словно хотел найти ее, но в квартире стояла тишина. Лишь в распахнутое окно доносились голоса соседей.

— Так дураком недолго стать, бормотнул Федор, но на всякий случай еще заглянул в ванную и на кухню, лишь после этого протопал к наблюдательному пункту перед окном и шмякнулся на стул. — Так и будешь шарахаться от каждого шороха.

Он поднялся. Выглянул на улицу. Соседки так и сидели на скамейках. Вот уж кому хорошо живется. С утра усядутся и молотят языками. Понаберут клубков, и давай вязать, будто не на семью, а на весь дом готовят варежки и носки. Сами вяжут, а глазами зыркают по сторонам, кому еще косточки не помыли.

Федор хотел было включить телевизор, но вспомнил, что нельзя делать. завздыхал. Закурил. Навалился на подоконник. Посмотрел вдаль. А что глядеть, если уже нет дали дальней. Теперь тут на лыжах не катаются. Роща разрослась. Рядом с ней поставили дачный кооператив, чтобы дачники соловьев слушали. Вот и снуют туда каждый день. А некоторые даже зимой живут. А повыше растянулось кладбище. Огромное стало, как город. И тоже поделили на кварталы. И мамка где-то там лежит. Когда были на кладбище, он видел свой дом. И можно пешком туда добраться.

Мамку вспомнил. Недолго болела. А может, давно жаловалась, но ему не говорила. Быстро слегла. Сказала, чтобы соседок позвал. Дверь закрыла и с ними разговаривала. Они вышли, а у самих глаза на мокром месте.

— Как же ты станешь жить? — всхлипнула одна соседка. — Ведь за тебя же все мамка делала. А ты к жизни не приучен. Все жалела тебя. Все на себе тащила. А нужно было с малых лет приучать тебя к жизни, где нужно все уметь, а ты… ты даже себя не можешь обеспечить.

— Цыц, Клавка! — оборвала другая соседка. — И не такие живут. И он проживет. Ты, Федька, не слушай ее. Молотит языком, как помелом поганым. Шагай отсюда, сердобольная!

И выставила плачущую соседку из квартиры.

Мамка и правда, теряла силы. До последнего пыталась что-нибудь делать. не жаловалась. Устанет. Усядется на стул и глядит куда-то. И не дозовешься. А в последнюю ночь маялась. Места не находила. Федор поднимется. А она сидит на кровати. Окликнет, а мать не отзывается. Лекарства сунет. Вроде проглотила, а потом на полу нашел. Под утро сморило его. Вскочил, уж солнце в окно заглянуло. На работу опаздывал. Зашел к мамке. Она лежит на кровати. К стенке отвернулась. Думал, спит. А ближе к обеду позвонили на работу и велели срочно бежать домой. Он пришел, а мать уже лежит в чистом.

Суетились соседки. кто-то побежал на швейку, где раньше работала мать. Домовину заказали. С работы помощь выписали. С его работы пришли. Тоже помогли деньгами. А Федор сидел, смотрел на всех, на лица заплаканные, переводил взгляд на мамку, и ничего внутри него не дрогнуло, словно чужой человек перед ним лежал.

Потом были похороны. До кладбища рукой подать. Но все равно гробик с матерью погрузили на машину, одни попрощались возле дома, а другие поехали на автобусе вслед за катафалком. И на кладбище как-то суетливо было. Не успели остановиться, как тут же мужики сняли гробик и поставили на табуретки и принялись подгонять старух, что у них, кроме вас, еще несколько покойников дожидаются. А когда вырос холмик, поставили крест и оградку, все потянулись к автобусу, чтобы ехать в столовку. Федор задержался. Постоял возле оградки. Смотрел на крест, потом оглядывался в сторону дома и снова взгляд на холмик. И заторопился, когда его позвали старухи.

— Федька, — раздался голос, и в квартиру зашел сосед. — Вот, моя Анька передала тебе пироги с капустой, а еще с яблоками. Ты же ушел из столовки и ничего не взял. Вот, для тебя прихватили.

Он протопал на кухню и положил сверток на стол.

— А, дядька Матвей, — пошмыгивая носом, сказал Федор. — Айда, помянем мамку. Вот сижу, а мысли все равно к ней возвращаются. Как жить стану, а, дядь Матвей?

Он снова хлюпнул носом. Взял бутылку и налил на два пальца в стаканы.

Сосед подошел. Молчком взял стакан. Постоял, словно о чем-то думая, потом опрокинул водку в рот, поморщился и уткнулся крупным носищем в рукав.

— Привыкай к жизни, Федька, — пробубнил он. — Она не такая гладкая, как кажется. В ней колдобин больше, чем на самой хреновой дороге. И если не удержишься, в болото затянет, откуда уже никогда не выберешься. Понятно?

Сосед закурил. Выпустил дым в окно. Громыхнул стулом. Присел рядом с Федором. Задумался, попыхивая сигаретой.

Федор тоже молчал. Вроде думал, а думы ни о чем. Так, что-то мелькает в голове и тут же исчезает. А спроси его, о чем думаешь? Он пожмет плечами и все тут. Так, крутится в башке, а в кучу не получается собрать…

— Ты, Федька, крепись, — снова сказал сосед. — Никто в этом мире не вечен, а уж человек тем более. Промелькнет жизнь, и не заметишь ее. Вроде она долгая, как кажется, а на деле всего лишь маленькая черточка между датами рождения и смерти. Вот и задумаешься, насколько она коротка. Но даже при такой коротенькой жизни нужно многое успеть сделать. Вот, к примеру, мамка родила тебя. На ноги поставила. Выучила. На работу устроила. Ты работаешь и не думаешь о завтрашнем дне, потому что мамка за тебя думала. А теперь придется самому все вопросы решать. И работать, и в магазины бегать, и жрать готовить, и постирушки устраивать. Все заботы-хлопоты лягут на твои плечи. И ты должен выдержать. А сломаешься, тогда прямая дорога тебе в болото, откуда уже не выкарабкаешься.

За окном раздавались голоса. сосед вытянул шею, выглянул, потом бросил в сторону окурок. Снова достал помятую пачку и закурил.

— Ну, теперь не загонишь, — сказал он, наблюдая за соседками, что расселись на скамейках и о чем-то оживленно говорили. — И моя там пристроилась. А спроси, о чем болтали, она плечами пожмет. Так, ни о чем. Бабьи разговоры…

— Давай, дядька Матвей, еще помянем мамку, — Федор снова налил в стаканы. — Как буду жить — не понимаю…

Он пожал плечами. Выпил. Посмотрел на фотографию, что висела на стене, и захлюпал носом.

Сосед медленно выпил. Закряхтел. Отломил кусочек хлеба. Занюхал и положил на стол. И снова закурил.

— Ты не увлекайся водкой. Пропадешь. А вот бабу тебе нужно, Федька, — он поднял палец вверх. — Бабу, чтобы дом в кулаке держала, чтобы тебя держала в ежовых рукавицах. Иначе, разбалуешься, а потом не остановишься. Так и закончишь жизнь под забором. Много желающих найдется, которые помогут там оказаться. А баба смотрела бы за тобой. Ты же бесхарактерный. Тебя, как телка помани и ты потащишься. ума-то своего маловато. Вот и говорю, чтобы тебе вторую половинку найти. Все же вдвоем легче по жизни шагать, чем одному бултыхаться, как дерьмо в проруби.

Он снова ткнул пальцем вверх, и запыхал сизым дымом.

— Где же взять ее — эту бабу? — вскинул белесые бровки Федор. — И тетка Римма говорила про нее. А мамка сказала, что за меня ни одна путная баба не пойдет.а если и пойдет, то лишь, чтобы ободрать меня, как липку и оставить с носом — это мамкины слова.

Он глянул на фотографию матери, что висела на стене.

— Правильно мать говорила, — закивал сосед. — Сейчас такие оторвы пошли, что на ходу голышом оставят. А ты не поддавайся. Не ведись на красоту и ум. А выбери попроще. Можно с ребенком, даже с двумя. А что ты кочевряжишься? Дети — это не помеха. Главное, чтобы с бабой общий язык нашел. А там и жизнь в нужное русло войдет. Я знаю, что говорю. Ну, давай еще разок помянем твою мамку и я пойду. Моя велела поговорить с тобой. Ничего, Федька, терпи! Все  наладится. Главное — время. и дома не сиди. Прогуляйся. Одному тоскливо сидеть. А пройдешься, и на душе легче станет. Я всегда так делаю, если на душе хреново. Прогуляюсь по роще, глядишь, душа запела. Вот и ты не сиди в четырех стенах, а соберись и пройдись по улицам. Полегчает. Факт!

Он выпил. И даже не стал закусывать. Хлопнул Федора по плечу и зашагал к двери.

Федор остался один со своими думами.

Он снова оглядел квартиру. Дешевенькие обои на стенах, да и те поистерлись. Желтый беленый потолок в разводьях — это крыша протекает, а сделать некому. Облупившиеся крашеные полы. Старенькая мебель, которую отдали соседи, а мать радовалась, что не нужно деньги тратить, а им и такая мебель пойдет. И вообще, она еще крепкая и долго прослужит. Да вот, мамку схоронили, а мебель еще служит...

Федор заскрипел стулом. Поднялся. Зашел на кухню. В холодильник заглянул. Шкафчики проверил, что в них лежит. В кладовку зашел и там покопался на полках. Напоследок сунулся в спальню. Он в эти дни старался избегать заходить туда. Все казалось, что мамка там. И невольно крутил головой, словно хотел увидеть ее. И сейчас зашел, а взгляд невольно на кровать, где она лежала в то самое утро. Покосился. Прошел к окну, возле которого стоял шкаф. Заглянул в него. Полупустые полки. В другой стороне висит одежда, от которой несет нафталином. Закрыл. Спроси у него, что ты ищешь? А он пожмет плечами. Сам не знал, что ему нужно. Раньше мамка командовала, а теперь он стал хозяином в доме. И это его пугало…

В дверь негромко постучали.

— Открыто! — Федор вышел в зал. — Заходите. Что стучать-то?

Дверь заскрипела и в прихожке появилась баба Маня — сгорбленная старушонка, которая держала в руках небольшую щербатую тарелку, на которой была горка жареной рыбьей мелочевки.

— На-кась, Феденька, свежей рыбки, — она аккуратно сняла голубенькие тапочки в прихожке, и меленько перебирая сухонькими ножками в дырявых на пятках чулках, засеменила на кухню и поставила на стол тарелку. — Это мой старшой сынок наловил. Скусная рыбка, а сладкая — страсть!

Она причмокнула впавшими морщинистыми губами, поправила теплый платок на голове, из-под которого выбилась седая прядка волос, и снизу вверх глянула на него.

—Спасибочки, баб Мань, —он непроизвольно шмыгнул носом. — Мамка любила жареную рыбу.

Он вздохнул и взгляд в пол.

— Ты кушай, Феденька, кушай, — покачивая головой, сказала старуха. — А мамка твоя будет глядеть на тебя с небес и радоваться, что рыку ешь. Отмучилась твоя мамка-то. А теперь ей хорошо там. Теперь она будет за тобой присматривать сверху. И ничто не скроется от ее взгляда.

Старуха ткнула шишкастым темным пальцем вверх, что-то прошептала и меленько перекрестилась.

— Тяжело без мамки, баб Мань, — шмыгнул Федор. — Даже поговорить не с кем. Как жить — не знаю…

Он пожал плечами и снова взгляд в пол.

— Ты, Феденька, крепись, — зашамкала старуха. — Все там будем, когда придет время. Я вот боженьку уж сколько прошу, чтобы забрал, а он серчает. Видать, я еще не все дела земные переделала в этой жизни. И ты крепись. Вон, по улице пройдись. Красота какая! Все цветет, птички заливаются. Душа радуется. И ты радуйся с ней. А еще лучше, если в церкву зайдешь. Свечечку поставь. Посиди на лавке. На иконы посмотри. Подумай о жизни. Мамку вспомни. И увидишь, как полегчает на душе. Я всегда хожу туда, когда на душе тяжесть. Вот и ты сходи. Вижу, маешься…

Сказала. Надвинула голубенькие тапки и засеменила к двери.

Федор снова выглянул в окно. Соседи не расходились. А куда торопиться, если летний вечер на дворе. Давно уж все дела переделаны, а до ночи еще далеко. Вот и сидели возле подъездов, обсуждая новости, которых была тьма-тьмущая. И обо всем нужно поговорить. И про каждого надо что-нибудь сказать, а тут добавить, там прибавить, а еще придумать. И получалось, что разговоры становились бесконечными. Завтра выйди, а они будто и не расходились. И так каждый день. И так всегда, сколько себя помнил Федор…

— Федька, айда в домино сыграем! — донесся голос с улицы. — Что дома сидеть? Мне напарника не хватает. Выходи. Постучим костяшками…

Федор вытянул шею. В кустах стоял стол, где уже соседи резались в домино. Он нахмурился и мотнул головой. Отказался.

— Дурак, разве Федьке до домино? — кто-то из соседей забасил. — Мать померла, а он будет развлекаться? Башкой нужно думать, а не задницей.

— Да я же хотел, как лучше… — снова раздался голос. — Одному не факел сидеть в четырех стенах. Отвлекся бы…

— Не лезь к человеку! — рыкнул голос. — Сам разберется, что ему нужнее.

И опять послышался стук костяшек и громкие выкрики.

Федор потоптался по квартире. Снова и снова возвращался к мыслям о матери, если бы была дома, они бы поболтали или мамка о чем-нибудь рассказала. Пусть даже бы поругала. Но ее нет и дома какая-то пустота.

Он повздыхал. Были бы друзья, он ушел бы к ним, чтобы отвлечься. Но кроме Романа, у которого постоянно дома были девки, больше знакомых не было. К Верке-то не пойдешь. Неудобно и вообще…

Он покрутил рукой. Скрылся в кладовке. Достал две бутылки водки. Сунул в пиджачок, чтобы не видно было. Кепку на голову. И заторопился к Роману, чтобы посидеть с ним, мамку помянуть, да и вообще поговорить. Глядишь, на душе полегчает…

Федор надвинул кепку на глаза. Скукожился. Глаза в пол. И пошлепал по ступеням. В тамбуре приостановился. Соседи на улице. Он хотел было прошмыгнуть вдоль дома, где разрослась сирень и не получилось. Заметили.

— Федька, а куда это ты собрался? — заскрипела баба  Поля. — Ужо вечер наступает, а его понесло. Куда, а?

На лавке наступила тишина. Все прислушались.

— Я это… — он запнулся, потом махнул рукой. — Я до магазина пройдусь. Сигареты закончились. Немного прогуляюсь. Может, к мамке загляну.

Он невольно зашмыгал носом. Никогда не думал, что так станет переживать из-за матери или себя жалел, что остался один в этой жизни — непонятно…

— А, ну, прогуляйся, — заскрипела баба Поля. — Правда твоя, тяжело одному сидеть в четырех стенах. Но долго не шляйся. Твоя мамка не любила, когда ты поздно возвращался.

И на скамейке снова загомонили.

Федор вздохнул. Легко отделался. Местные бабки, если вцепятся, так просто не отпустят.

И Федька заторопился в город. Роман жил неподалеку от него. каких-то сто-двести метров и уже мелькнул его дом сталинской постройки. Федьке нравились такие дома. Лестницы широкие, всегда прохладно. На площадке четыре квартиры и никто друг другу не мешает. А у них открой дверь и упрешься в соседнюю.

Федор подошел к двери. Доносилась музыка. Потом раздались голоса. девчонки завизжали. Роман захохотал.

— Дома, — пробормотал Федор и забарабанил в дверь. —Ромка, открывай!

Он пришел сюда не для того, чтобы с девками позажигать, как говорил друг. А просто хотел помянуть мамку и поговорить. Ни о чем поговорить, лишь бы на душе стало легче. Никогда не думал, что так тяжело ему будет.

— А что ты пришел? — распахнулась дверь, и на пороге появился Роман, из-за плеча которого выглядывала смазливая девка. — Предупреждать нужно. И вроде я не звал тебя. Я же не рассчитывал на тебя.

Из квартиры донесся еще голос.

— Это… — Федор потоптался, хотел было уйти, но вытащил бутылку и показал. — Хотел мамку помянуть. Ты же не приходил проводить ее. И в столовке не был. Вот я и того…  Ну ладно, я пойду…

— Поминки? — протянула девка и поморщилась. — Ромочка, ты же позвал нас веселиться, а не слезы лить и сопли утирать. Фу, гадость!

Она передернула плечиком, и затормошила Романа.

— Надо предупреждать, — нахмурился Роман. — Видишь, девчонки против поминок. Мы решили повеселиться сегодня, а не сопли размазывать. Ладно, Федька, нам некогда.

И Роман перед его носом захлопнул дверь.

Федор потоптался возле двери, из-за которой донеслась музыка и смех, а потом медленно стал спускаться по ступеням.

Он долго просидел возле подъезда. Некуда было идти. Наверное, мамка правду говорила о Романе. Федор пошел к нему, чтобы мамку помянуть да поговорить, чтобы душа успокоилась, а его даже на порог не пустили. Вот и облегчил душу, называется.

Он поднялся. Пошел было домой, а потом заглянул в магазин. Сигареты взял, пару бутылок пива. Потом еще две прикупил. Плавленый сырок, небольшой батон, кулечек конфет. Хотел было сразу отправиться на кладбище, но передумал, и зашагал в церкву, как посоветовала баба Маня. Просто хотелось посидеть в тишине и ни о чем не думать. Устал…

Он сдернул кепку. Потоптался возле двери. кто-то зашел и он следом. Снова остановился. Прищурился, привыкая к полумраку. Купил свечку, как делали другие. Поставил, куда указали. Отошел в сторону и тихонько присел на лавку. Он сидел, посматривая на суровые лики святых. Казалось, каждый из них старался заглянуть в его душу. Это пугало его и радовало. кто-то подходил к нему. О чем-то спрашивал, но Федор молчал. Он не слышал. Он смотрел на иконы и словно разговаривал с ними, рассказывая о своей неустроенной жизни и как бы спрашивая ответ, что ему делать, как теперь жить. А потом он поднялся. Подхватил пакет. Вышел на улицу. Прищурился от яркого солнца и заторопился на кладбище, а сам чему-то улыбался…

— Вот, мамка, я снова пришел, — сказал Федор. — Один остался. И не знаю, как дальше жить. Водку пил. Думал, станет легче. Нет, душа так и болит. Весь день просидел в квартире и не удержался. На улицу вышел. А Роман — сволочь. А я тебе не верил. Соседки заходили. Говорят, чтобы я женился. А где я бабу найду, если ты говорила, что за меня ни одна путная не пойдет. И что делать — не знаю. Даже в церковь заходил, как баба Маня посоветовала. Сижу, а меня словно кто-то расспрашивает о жизни. И я все рассказал, как мы жили, как я жил и что делал. Все рассказал. Ничего не утаил. А потом сюда пошел.

Он долго просидел возле оградки. Разговаривал с мамкой. А потом поднялся. И зашагал в березовую рощу. Сам не знал, что туда потащился. Просто хотел посидеть под березками. Посидеть и подумать о жизни, если получится.

Он отошел в сторону, чтобы никому не мешать. Да, что говорить, чтобы ему не мешали. А то будут шляться, и не дадут в себе разобраться. Он присел возле толстой корявой березы. Привалился к стволу. Вокруг трава по колено. Над головой соловьи щелкают. Ветерок пробегает по вершинам и затихает, путаясь в густой листве. Хорошо!

Он не задумывался, когда мамка была жива, а сейчас мысли итак и кружатся в башке, как он жить станет. Правду говорили соседи, что он ни к чему не приспособлен. Так и есть. Даже суп сварить не сможет. И постирать нужно, и порядок дома навести. А теперь все это придется делать ему.

Голова уже болит от мыслей. Наверное, за всю жизнь столько не думал, а сейчас приходится. Он завздыхал. Приложился к бутылке. Он пил не из-за того, что теперь ему никто не сможет запретить. Он пил от растерянности. От непонимания, что ему делать. думал, водка поможет в жизни разобраться. Но помощи от нее не было. Только еще сильнее болела голова, и еще больше появлялось вопросов, на которые не мог найти ответы.

Он смотрел на город, что был перед ним. Оглядывался на кладбище, где сегодня похоронили мамку. Снова взгляд на город, освещенный вечерним солнцем. Вспоминал Романа с его подружками и хмурился. Всплывало в голове, как Верка прижимала его голову к груди и он, словно ребенок, потихонечку стал успокаиваться. И улыбался, вспоминая ее. И не заметил, какприслонился и заснул, обнимая березу. И снилась ему Верка. Будто сидели дома. Веерка обняла его. И он прислонился к высокой груди. А она что-то рассказывала ему, а может, успокаивала. И так хорошо было на душе, так покойно, что он шмыгнул носом и покрепче прижался к нейй. И вдруг почудился голос матери:

— Правильно, Феденька, правильно! Хорошая она, заботливая. Вот и нашел себе пару, сынок. И я теперь буду спокойна…

— Мамка, — очнулся он и закрутил головой. — Мамка, как же так, а?

Над головой прошумел ветерок. Защелкали соловьи в роще. А перед глазами Верка и, которая прижимала его к груди и словно убаюкивала, а по квартире носились ребятишки. И не было на душе той тяжести, что была в последние дни. А появилась какая-то радость и надежда что ли. Наверное, надежда на лучшую жизнь. Да, так и есть…

Илл.: Юрий Обуховский