Осуждающим взглядом хозяйка квартиры прогоняет меня до первого этажа. Я и подумать не могла, что она так резко и бесцеремонно выгонит меня из квартиры. Что я сделала? Я не заплатила. Я не смогла найти и половины суммы, чтоб заплатить ей за месяц проживания. Наверно, я достойна осуждения.

Честно? Я не понимаю, с какой совестью она сдаёт эту квартиру?

Мы с сыном спим на односпальной разваливающейся кровати, моя спина гудит и ломается от рассвета до заката. Сейчас, кстати, тоже побаливает.

Как она могла выгнать меня ночью? Ещё и такой тёмной. Ещё и с девятилетним сыном. Хожу с чемоданом под рукой и с сумкой на плече как туристка, перепутавшая страну...

Отпустила руку. Пошла вперёд. Сын остался сзади, неподвижно смотрит куда-то вдаль.

«Ромааааан!» — проносится мой грозный тон через расстояние в пару шагов между нами. От него никакой реакции. Даже не обернулся. И зачем я кричу?

Я подошла, схватила его за руку и мы пошли дальше. Он пальцем показывал на ту точку куда смотрел и улыбался. Хорошо. Я подошла. Увидела большой фонарь, освещающий буквы ларька с книгами. Казалось, что он был закрыт десятилетия назад. Я его здесь не видела. Может, откроется завтра утром? Знала бы я раньше, давно купила и тут себе книгу. Мама с детства говорила, что я слишком много читаю, но потом толком не могу ничего рассказать. Да, признаю. Я упивалась беллетристикой. Дома в селе у мамы остались сотни книг, но там не только же мои, там и мамины документальные, исторические хроники, романы старшей сестры— наши личности заложены в этих страницах.

Моя сестра, наверно, читая романы о средневековых девах и их спасителях, скорее была рыцарем, чем принцессой. Принцессой была я. Как бы она не хотела, но никто кроме неё спасти меня не мог. Когда мама рыдала на кухне, а папа в пьяной горячке бегал за нами с топором, моей спасительнице нечего не оставалось, как брать меня в охапку и бежать к речке в Хостинском районе. Я запомнила это место на всю жизнь. Я часто там была. Когда я чуточку подросла, я видела, как сестра, придя домой, удостоверившись, что отец спит, успокаивает плачущую маму на кухне. Я знаю, сестра думала, что уложила меня ещё у речки и сейчас я сплю в кроватке, но я слышала крик папы и плач мамы, даже когда мы убегали. Заснуть не получалось. Мама говорила сестре, что не уйдёт от него, ведь я слишком к нему привязана. Она говорила, что это ради меня.

Я правда любила папу, как и любая дочка, я с восхищением смотрела на него. Мне было так приятно, когда мне говорили, что я его копия. Его золотые волосы, как и мои, переливались на солнце. Я чувствовала папину любовь, пока он не брал в руки стакан. Во время наших прогулок он всегда брал что-то выпить. Я не знала, ради меня ли он вышел из дома. Он возвращался домой уже пьяным. Обещал маме, что это в последний раз.

Пока вспоминала об этом, дошли до ЗАГСа. Сын, крепко ухватившись за мою руку, ведёт меня в этом мраке лучше любого взрослого— по всем значимым местам. Вот он, мужчина, который делает без слов, без единого звука.

«Нет, сынок, это нам не надо.»

Мы не ходили с ним на праздники, свадьбы, дни рождения. Нас не приглашали. Меня звали до рождения ребёнка. У меня было много друзей. Особенно мама любила, когда я дружила с детьми её подруг. Так я и подружилась с будущим мужем. Наши мамы всю жизнь были подругами, я знала их семью, как свою. Мне так казалось, по крайней мере. Мама говорила, он хороший, всё у нас сложится. Я всегда верю маме. Можете называть меня маминой дочкой, но даже когда я выбираю, какую верхнюю одежду сегодня надеть, я советуюсь с мамой. Мне так спокойнее.

Настоящая любовь начинается с настоящей дружбы— я была убеждена в этом. Особенно, в день свадьбы. Рядом со мной во дворце бракосочетания стояли двое уже взрослых мои племянников— дети сестры. Племянник подбадривал будущего мужа, племянница старалась усмирить моё волнение. Когда они родились, мне не было и десяти, сестра вышла замуж рано и я считала её детей скорее братом и сестрой, чем себя их тётей. Мы выросли вместе. Они были моей поддержкой и невероятной любовью. Я очень любила семью сестры, проводить там время, разговаривать, смеяться, ночевать у них. Это были золотые времена…

Где он?

«Ромаааан»

Почему он опять куда-то ушёл? Где этот ребёнок?

Вот он. Опять бегает за моей спиной.

«Я сейчас не играю в прятки, сядь со мной на скамейку и сиди.

Сядь уже.

Сынок, сядь.»

Сама взяла за руку и привела его, посадила на эту скамейку. Да, холодная немного, но что поделать, мы уже долго ходим, надо отдохнуть и мне и ему. Хоть сумки сбросила. Плечо уже болит. Нет, я люблю большие сумки, они правда удобные, но тяжесть их от удобства не меньше. Такие «баулы» молодые мамы часто носят, туда всё для малыша помещается. Я её для этих вещичек и купила, как узнала, что беременна, сразу всё туда и складывала. Для меня что сумка, что ложка, что сломанная серёжка— всё было знаком судьбы о начале новой, белой полосы. Я ждала ребёнка. Своего малыша…

«Ромааааан! Сколько раз говорить не тяни меня за волосы, мне больно!»

И так после сотни покрасок уже никакие. Да, может и не надо было красить их каждый сезон, но я это делала не из-за новых писков моды. Папины волосы отрастали. Почему никто не говорил, что я похоже на маму? Почему все называли меня красивой, сравнивая с отцом? Я не хочу быть со светлыми волосами, с его чертами лица, я не хочу быть на него похожей. Мы бежали от него, я бежала от него в другой город, но даже в Краснодарских зеркалах я вижу его глаза на своём лице.

Не помню, что сказал папа, узнав про мой развод. Я не хотела ни узнавать его мнения, ни спрашивать совета. Он до сих пор жил с моей мамой, моей дорогой всепрощающей мамой, которая его жалела. Она говорила нам с сестрой с самого детства что-то по типу: «Он болеет, это такая болезнь, но он хороший.»

Я видела, как обидно сестре, ведь от её отца наша мать ушла после первой ссоры, а с моим отцом она живёт уже десятки лет под одной крышей, прощая раз за разом за неизвестные заслуги.

Когда я разводилась, мама меня поддержала,  стала с матерью мужа, когда-то близкой подругой самыми близкими врагами. Я не хотела этого. Не хотела разводить близких людей, разводиться сама.

Но для всех родственников виновата всё равно была я.

С опущенным взглядом и наивной улыбкой я приняла все ободряющие слова близких и родных. Они успокаивали меня, как ребёнка, разбившего вазу. Самую дорогую вазу Эрмитажа.  

Я не давала волю эмоциям. Только когда я пришла к нам домой, где что-то готовила мама, а мой отец уже спал, я выпустила эмоции. Я заплакала. Я заплакала так, как в последний раз плакала в детстве. Мои всхлипывания легко можно было принять за детский рёв. Но всё равно я старалась делать это тихо, рядом в колыбели спал сын. Он не слышал моего плача, он не слышал моей боли. К сожалению, мой сын никогда и ничего не услышит.

Операции, колдуны, психотерапевты… Моя мама довольно мнительный человек и доверится кому-то может легко. Я шла за ней и да, признаю, до конца питала надежду, как и она. Ни медицина ни магия не помогли моему сыну сказать хоть слово. Внешне он был красивым, правильно сложенным, вечно улыбающимся и смеющимся ребёнком. Мне часто говорили, что он моя копия.

Но когда мы шли по улице, он мог легко добежать до какого-то прохожего и потянуть его за пальто, не сидел на месте в трамвае, ёрзал и громко смеялся, с каждым годом было всё сложнее удерживать его руку.

Я всё равно говорила с ним. Ругала, хвалила, просто делилась мыслями.  Он не слышал, но чувствовал. Смеялся, злился, обнимал и целовал.

 Как бы то ни было, он мой сын, он— моя плоть и кровь и я его главная опора в жизни.

Мой бывший муж не особо интересовался моими делами, делами ребёнка, время от времени напоминал, что нам выплачивают пособие и что я вообще жаловаться не должна, ведь он поднимает новую семью, двоих детей, а на моей стороне государство. Он не платил алименты. Деньги на подгузники для взрослых, на лекарства, одежду, специалистов, игрушки… Я просила у мамы и сестры, у меня не хватало.

Да, как-то я пыталась работать и у меня даже получалось, меня хвалили и любили на работе. Но за сыном никто не мог следить. Его чрезмерная активность вымотала всех наших родственников и я их понимаю. Это мой ребёнок и моя ответственность.

Только меня он слушал, со мной рядом хотел находиться.

Я переехала в Краснодар около года назад, тут есть корректирующая школа, думаю, они помогут. Они говорят, что вот-вот мой сынок заговорит. Наверно, я как и мама, слишком всем верю, но что ещё мне остаётся.

Вот сейчас я сижу на этой лавке, и даже не заметила, как голова сыночка лежит на моё плече. Мой сынок заснул. Вот и мне пора спать. Скоро утро, всё с началом дня уладим.

…

Когда я проснусь, я не расскажу никому из близких о том, что было ночью. Я всё сделаю сама. И даже квартиру найду.

Спустя пару лет мама всё-таки согласится продать дом, папа станет жить отдельно, а мы окончательно переедем в Краснодар. В нашу квартиру. Квартиру, в которой мы спим с сыном на удобной двуспальной кровати, в которой мамочка больше не услышит криков моего отца, где не будет осуждающих взглядов соседей, обвиняющих меня в развале семьи. Не будет косых взглядов на слуховой аппарат моего ребёнка. Я захочу наконец быть подальше оттуда. Устану с пеной у рта доказывать кому-то, что бросили моего ребёнка. И меня. Тут нечем гордится. Я никому не скажу те слова, те диагнозы, которые сказали о моём сыне в психологической лечебнице. Я буду стараться его научить.

В июле 2021 я приеду в родной город на день рождения сестры, мама в этом время будет с ребёнком, а я на два денька буду с родными. Я буду очень ждать, когда сестра и её семья приедут к нам, в наш дом, когда я покажу им все свои любимые места. Я всё распланирую.

В тот июльский вечер я возьму с третего, младшего племянника, моего крестника, обещание, что он приедет в Краснодар, ко мне в гости. Он пообещает. Ему тогда будет 16, а мне 37, когда он приедет в мой дом, ему будет 17, а мне до сих пор 37, пройдут десятки лет, он будет взрослым человеком, у него будут милые внуки, а мне навсегда будет 37.

На моих похоронах будут плакать многочисленные родственники, обсуждать причину смерти, слабость сердца, жалеть меня, мою жизнь, мою женскую долю. Больнее всего будет маме и сестре. Сынок будет сидеть в соседней комнате и смотреть мультики. Впервые я буду рада, что он ничего не понимает. За просмотром мультика он будет смеяться ещё громче, чем при мне.

После этого мама проживёт ещё три с половиной года. Она будет в той самой квартире, где я проживу несколько самых счастливых в своей жизни месяцев с любимым людьми. С мамой будет жить мой младший племянник, он поступит туда, куда хотел. Да, признаю, я не особо буду рада выбору именно профессии журналиста, но всё же, я изменю своё мнение и буду помогать ему, как смогу. Он не заметит моего присутствия.

Мой сын отправится в специализированный интернат рядом с Краснодаром, там он научится сам есть, будет играть с другими ребятами, станет более социализированным. Я знаю, что не смогла бы дать ему этого при жизни.

У него будет много друзей, к нему будет ездить моя мама, сестра, они будут общаться по видеосвязи каждое воскресенье, он будет не один. И там, в этом отдалённом от всего суетливого мира месте, моего сына никто и никогда не осудит.

Иллюстрация