У перекрёстка Гаврилова и Красной на  складном стульчике сидела старуха. В сером (или коричневом? – не помню) пальто и коричневой (или серой?) вязаной шапке. Бедная, наверно, потому что рядом на газете располагалось всякое старьё: книги в облезлых переплётах, с идейными названиями вроде «Разговор по совести» или «Взмахни крылами, юность»; какие-то стаканы, разномастные ложки, чахлый цветок в горшке… Кому она надеялась всучить эти осколки прошлой жизни? Шёл второй десяток двадцать первого века, по дорогам мчались иномарки, мимо шагали деловитые парни и девушки в наушниках и с мобильниками в руках, мельтешили школьники, на ходу перебрасываясь своими словечками, со стороны железнодорожной станции женщины озабоченно тащили сумки и чемоданы на колёсиках, а навстречу им вальяжно шествовали мужчины-служащие с кожаными папками в руках. Ну и кто из этой публики, спрашивается, мог прельститься старухиным ассортиментом?

И всё же она терпеливо сидела на детском стульчике изо дня в день – ссутулившись и подслеповато хлопая глазами по сторонам, словно выглядывая из-под невидимого груза на плечах. На длинноватом лице среди морщин прятался след улыбки, и выцветшие бровки вздымались с простодушным любопытством. И такая она была обыкновенная, такая знакомая, прямо из детства, из соседнего подъезда, что казалось – это она вперевалку выходила во двор посидеть на лавочке вместе с неразлучной серой кошкой, а однажды вернула мне, зарёванной, мячик, углядев его в кустах своими подслеповатыми глазами, да ещё достала из кармана халата дешёвую карамельку. И даже как-то неудобно было теперь пройти мимо и не поздороваться, и хотелось оказать ей какое-то внимание, – может, дать немного мелочи.

Но милостыни она не просила, руки не протягивала и никакой миски на газету не выставляла; получается, просто выбиралась посмотреть на белый свет от скуки и одиночества. А когда я однажды всё-таки наклонилась и сунула ей в карман монетку, она сперва недоуменно всмотрелась в чужое лицо, потом закивала благодарно и предложила, указывая на свой товар:

– Может, возьмёте что-нибудь?

Однако я не соблазнилась ни пожелтевшим блокнотом, ни пузатой глиняной вазой, и тогда она просто пожелала надтреснутым голосом:

– Ну, радости вам побольше! И удачи!

И с широкой, щедрой улыбкой ещё покивала, будто подкрепляя свои слова.

Так мы словно бы познакомились. И теперь я, издали заметив нахохлившуюся серо-коричневую фигурку, лезла в карман за мелочью, а бабулька, открывая в улыбке редковатые пожелтевшие зубы, неизменно желала мне радости, удачи, здоровья, хорошего настроения, и обязательно побольше радости. Как-то раз, покупая булку в хлебном киоске, я надумала угостить её пирожком, и почему-то так приятно было гадать: любит ли она с луком и яйцом? или с картошкой и печенью? И немного обидно стало, когда она взяла гостинец запросто, без особого восторга. Хотя, может, мелочь ей была нужнее?

А вот летом я эту бабулю что-то не встречала. Возможно, она уезжала или, наоборот, к ней приезжали дети, внуки, так что не до посиделок было? Но с первыми холодами  возникла на прежнем месте в своём мешковатом пальто – и снова несла добровольную вахту почти каждый день, ёжась от ветра и встречая знакомое лицо подслеповатой улыбкой. И эта её улыбка как будто собирала в единое целое весь пейзаж: серое небо, голые деревья, лужи и спешащих по своим делам прохожих. Почему-то спокойнее становилось на душе от «здравствуйте», произнесённого надтреснутым старушечьим голосом. И приятно было, наклонившись, сказать: «Бабушка, это вам» – и дотронуться до прохладной старческой ладошки.

Исчезновение её я заметила не сразу. Просто в какой-то момент стало неуютно идти привычным маршрутом. Чего-то не хватало. Глаза забегали по сторонам в поисках недостающей детали… Старушка исчезла! Но куда? Что с ней могло случиться? «Да что угодно», – холодно заметил голос внутри меня. И с ним нельзя было не согласиться. Какой-нибудь приступ, больница, дом престарелых, наконец… да жива ли она вообще?

Но почему обязательно плохое лезет в голову? Разве не могла она уехать, например, в санаторий? Или родственники – взять её к себе? Просто знать бы, и всё. И что бы стоило поговорить с ней толком?

Как-то раз, переходя улицу вместе с женщиной из нашего дома, я спросила невзначай:

– А не помните случайно, здесь одна старушка сидела? Такая, в коричневом пальто… С книгами.

И моя спутница, молодая красивая блондинка, оживлённо закивала:

– Конечно, помню! Это хорошая бабушка была. Мы у неё иногда покупали что-нибудь, просто чтоб не сидела зря… Давно её не видно что-то! Не знаете, почему?

Я молча пожала плечами. Мы уже перешли дорогу и одновременно приостановились. Люди сновали туда-сюда, собирались в группы у светофора, дожидаясь зелёного света. Но какая-то пустота и грусть отчëтливо витали над этим перекрёстком.

Так мы её… полюбили, что ли?

^{Илл.: Дмитрий Спирос}