Из неопубликованного сборника «Время памяти» (1983) 

МЕССА. Куrie еleison 

И целый день во мне играют Баха, 
Всё си-минорное... 
Как будто в мире звуков нет иной 
Тональности... 
                                 И я приговорён, 
А может быть я просто очарован... 
Но чем и как? 
Возможно грустный Запад, 
Устав от куртуазности и лени, 
Как пилигрим, давно забывший вкус 
Язычества, и доброты, и дома, 
Прильнул лицом к Востоку, 
Так же мы... 
Наскучив бесконечностью блужданий 
По лабиринтам собственной души, 
Где разум мудр, где сердце безрассудно, 
Где теснота и скорбь непостижимы, 
Где смраден дух, бегущий от наживы – 
Чтоб женщины переступить порог... 
Вот так же мы... 
Прильнём лицом к прохладе, 
Приткнёмся к тишине, 
Прошепчем молча: 
Скорбящий бог, помилуй и прости... 
И навсегда забудем о пространстве. 
Остановись, , 
Не преступай порог, 
Ведущий к долгой смерти, – 
Ты мгновенен. 
Ты человек: тебе принадлежат 
Предположенья утреннего сердца. 
Ты неразумен: ты опять пасешь 
Вдали от дома семь своих ветров. 
Как пес к своей блевотине вернется – 
Ты повторишь свою однажды глупость. 
Что человеку пользы ото всех 
Трудов его, которыми трудился 
Под солнцем он? Все суета сует. 
Нет памяти о прежнем. Лишь одно 
Томленье духа, поношенье словом – 
Что пёс? Что ветер? Что пастух? Что мудрость? 
Одни слова и больше ничего. 
...И я тогда, как маленький, прощенье 
(без всякого рассудка наущенья) 
− просил простить. И на пороге замер 
Души чужой. Бездомными глазами 
Я ветреную душу разбазаривал – 
Надменностью и страхом разговаривал. 
...И словно раб я лепетал слова, 
И клялся в непосильном послушаньи, 
И всё-таки еще была жива 
Душа тогда. И чей-то голос дальний 
В дверной проём не произнёс − изрёк: 
Что это, брат, еще не твой порог, 
Не твой предел, что это лишь начало... 
За дверью кто-то плакал. А потом 
В сплошном пространстве птица закричала, 
И улетел непостижимо дом. 
Душе бы прочь 
В пустую эту ночь... 
Душе легко, она не знает страха 
(что нищему в дорогу багажа?), 
А днем опять играет кто-то Баха 
Во мне и мной. И смущена душа. 
...У бога скорбящего скорби прошу... 
...У бога щадящего прощенья прошу... 
...У бога домашнего тепла прошу... 
...У бога идущего посох прошу... 
...У сильного бога силы прошу любить... 
...У слабого бога слабости прошу любить... 
...У нежного бога нежности прошу любить... 
...У грубого бога грубости прошу любить... 
Так прошу целый день и целый год, 
Так живу от скудных его щедрот, 
Помимо скорби и тесноты спешу – 
Скорбящий бог, помилуй меня прошу. 
  
*** 

Когда я умер, стало мне смешно... 
Ни горечи раскаянья, ни страха, 
Ни горсточки несбывшейся надежды, 
Лишь отголосок человечьей боли, 
Июль, сжимающий застенчивое сердце, 
Звенящая под заступом земля, 
Да спины потные кладбищенских рабочих, 
Рука и гривенник − за упокой души... 
Итак, июль, и мне уже смешно... 
Пустая мелочь мой предел тревожит, 
Что в день девятый, в день сороковой, 
Никто над свежевыросшей травой 
(или точней: над выросшей травинкой) 
Живым, в забвенье всяческих утрат, 
Не разольёт в стаканы виноград. 
Ни дочь, ни сын, ни зять и ни жена − 
Ни капельки целебного вина: 
Букет гвоздик, слезинка не любя, 
Страх одиночества и долгое забвенье − 
Долги живых. И всё. Поминовенье − 
Весь наш итог. 
Вот бог, а вот порог. 
Когда я был живым, я так любил 
Сквозь смеженные веки наблюдать 
Дарящее и розовое утро. 
В стеклянный купол неба надо мной 
Мужские ударялись звонко рифмы, 
И в этом звоне было обещанье 
Поэзии, и жизни, и любви. 
И право же меня не утомляли 
Ни суета полдневных разговоров, 
Ладонь и гривенник на пропитанье птиц 
Казались мне настолько очевидны, 
Что я их зарабатывал с улыбкой, 
Пока мужские рифмы ударялись 
В стеклянный купол неба надо мной. 
Теперь июль. И всё уже не так... 
Прогоркли рифмы привкусом полыни, 
И одуванчик обещанья облетел. 
Нет в мире ничего анекдотичней 
Двухсложного понятия «судь-ба»: 
Цветок в консервной банке... И слезинка 
От страха одиночества... И камень... – 
Долги живых. 
И всё. 

*** 

Стихи не лгут. Но горечь 
                             правды той 
Настолько тяжела и нестерпима, 
Что лучше бы остались немотой 
Слова признанья и голоса 
                                  любимых. 
Стихи живут. Их музыкальный 
                                           слог 
Ни лжи, ни лицемерия не терпит, 
Но снова остается привкус 
                                         терпкий, 
Как паперть, как печаль, как 
                                          эпилог, 
Как жажда утром ‒ воздуха глотнуть 
И как в бессонницу – тягчайшее 
                                          познанье 
Что ты поэт, но ты еще – и путь 
И в том твоей судьбы призванье. 

(Стихотворение из записной книжки)