***

Вот только не думай, что выстроган мир и отёсан, –
Пытаясь воткнуться в вагон на Цветном или Пресне*,
Где ровно к заутрене околоколятся рельсы,
А ты изойдешься псалмами под грохот колёсный.

Помчатся вагоны, залязгает звук бутафорный,
Собой разрывая подземки мертвецкое чрево,
Откуда-то свыше посмотрит Пречистая Дево –
И тысячи смертных покроет своим омофором.

И тысячи смертных подумают – значит в рубашке,
Они родились – восславляя смиренье и кротость.
Выходишь на Красных, как алое знамя, Воротах*,
И знаменем этим, в бессилии, машешь и машешь.

Сойдёшь на Лубянке. Сойдёшь на Лубянке в апреле.
Как некогда, там же, сошёл в небеса Маяковский.
Роскошных осенних погод не хватает чертовски,
Дожди проклятущие — ох, до чего надоели!

Хворобый октябрь, пребывающий в вечном продроме,
Врачуемый ливнями ради всеобщего блага.
И снова атака на город, ночная атака, —
Мы вроде бы дома, но в эти мгновенья бездомны.

И в этом бездомье, утратившем смыслы и формы,
Ветвится души человечьей бесплотное древо.
Откуда-то свыше посмотрит Пречистая Дево –
И тысячи смертных покроет своим омофором.

*Цветной бульвар, Краснопресненская, Красные Ворота, Лубянка —
 станции Московского метрополитена

 
Между Харибдой и Сциллой

Качается солнце высо́ко в оплавленном небе,
Ты волосы гладишь мои. На заплатке вокзала
Стоим, одиночеством спаяны. Раньше казалось,
Что мы неразлучны — домезозойская небыль.

И движется рой чемоданов безвестным маршрутом:
От пункта, где волосы пахнут лавандовым полем,
До точки, в которой и опиум не обезболит,
Где утро вчерашнее в контрах с сегодняшним утром.

Целуешь. А есть ли наука, что учит прощаться?
Да так, чтобы смертной тоскою не вспенились фибры.
Ты выключишь сердце. Моё же – поставишь на вибро,
И будто заправский звонарь растрезвонишь о счастье.

О счастье трезвонить – хвастливая это задача.
Забравшись, заутрени после, в нутро колокольни,
Щетинистый дядька – вчерашний задиристый школьник,
Ты в звуке потонешь, под куполом храма маяча.

Но это потом, а сегодня — скорбят человеки,
Сцепившись ладонями между Харибдой и Сциллой.
Ведь это неправильно, это неправильно, милый,
Любить – и при этом навеки прощаться, навеки.

Ну, разве забудешь такое

Ну, разве забудешь – свернули на Малый Каретный,
Живое осеннее солнце рыдало и пело,
И не было смертным до парочки чокнутых дела,
И не было чокнутым дела до парочки смертных.

Мне тридцать – и я восторгаюсь полотнами Босха,
А ты – восторгаешься линией женских коленей.
И нет нас разнузданней в мире, и нет нас степенней,
Когда мы целуемся всклень в подворотнях московских.

Как те корабли, бороздящие синь акваторий,
Мы избороздили просторы окрестных скамеек,
Петляет Тверская-Ямская прирученной змейкой,
И дождик тщедушный по крышам стихи тараторит.

Да, собственно, ми́нуло лет, разночтений и вкусов,
Другие теперь окружают деревья и люди,
Ну, разве забудешь такое, ну, разве забудешь —
Чудак и чудачка свернули с Никитской на Брюсов.

Илл.:  Игорь Разживин, Московский Кремль под снежным покровом