***
И вроде всё нормально, потому что
июль гремит цикадной погремушкой
и море тёмно-синее с зелёным,
и спеют вертолётики на клёнах.
Но я боюсь, немыслимо боюсь
за жизнь такую юную твою,
летящую на ножках тонкопалых
по берегу – ах, только б не упала,
не прервала стремительный разбег!
А знаешь, что? Давай куплю тебе
браслетик-фенечку на память о простом,
чтоб, словно трясогузка из кустов
метельника, вдруг выпорхнула память
о море, чайках в облаках над нами,
о кукурузной золотой жаре
в метельном и морозном декабре.
Пусть не удержит тоненький шнурок
июль, уже шагнувший за порог,
но фенечку ты всё же не снимай.
Возможно нас переживёт зима –
мне кажется, что нынче всё возможно.
Да, бусинка стеклянная на коже
и шёлковая розовая нить
конечно же не в силах изменить
стремящийся к самоубийству мир.
Но фенечку ты всё-таки прими.
В зрачке стеклянном отраженье солнца,
А что до мира…
Может обойдётся.

Письма к Сашке. Четвёртое

Ну привет-привет, мой любезный друг,
Что там в райских кущах, покой да тишь?
На земле о небе уж больно врут,
Дал бы знак какой, но и ты молчишь.

Ты когда-то понял, что мир глухой,
И оно спокойнее – жить без рифм.
Вот и я давно не пишу стихов,
Но не стал ровнее сердечный ритм.

Только слух острее и оттого
Стала слышать тех, кто молчал всегда.
Говорить с деревьями и травой –
Бесполезный, но презабавный дар.

Я теперь и с птицами за свою,
Мне стрекочет звонкий июль трава.
Я пою, поверишь ли, друг, пою,
Словно кто-то горло перековал.

Ладно, Сашка, я о своём опять.
Сад умылся росной ночной водой.
Говорю смоковнице: эй, дай пять!
Представляешь, тянет ко мне ладонь.

Ты ошибся, милый,  не мир глухой,
Это с нами что-то, ну извини.
Жаль, что я давно не пишу стихов,
Вот и это, собственно, не они.

***
Не спалось, оделась, вышла
Чуть пораньше, чем рассвет.
Тишина, а не затишье –
Показалось или нет?
За ночь розы надышали,
Навздыхал чубушник мёд,
И блестит стеклянный шарик –
Украшение тенёт.
Плющ расслаблен и покоен,
С виду вроде не у дел.
Память – стёртую икону –
Отпустить бы по воде.
И стою, вдыхая воздух
Предрассветной тишины,
Словно не случилось вовсе
Ни печалей, ни войны.
Тихий, невысокий дождик
Прошуршал невдалеке.
И ползёт коровка божья
По руке.

***
Без запятых одной строкой
Ложится узкая тропинка
Её читаю без запинки
Пересказать её легко
Запоминаю на раз-два
Полыни горькие рассказы
Запоминается всё сразу
И дело вовсе не в словах
Тут ни добавить ни отнять
Да кто ты? Круг на водной глади
А всё бормочешь: бога ради
Услышь прочти пойми меня
Нет многого не говорю
Как горлинка любовь простонет
Не повторить да и не стоит
Я возвращаюсь к букварю
Да возвращаюсь к букварю
Учиться заново простому

***
Стеснялись односложных слов,
качало, словно на ухабах,
да не качало, а трясло,
а тут ещё на полке баба.
Один служивый, а другой –
вполне гражданский с виду вроде.
На костылях с одной ногой
не скрыть бойцовую породу.
Шуршали чем-то в рюкзаке,
позвякивала фляжка, что ли…
И, не торгуясь кто за кем,
делились горечью и  солью.
Купе несло в тугую синь
донских степей
– ты пей – ты пей –
стучал вагон. Луна-репей
вцепилась в почерневший воздух.
– За Главного и за Росси…
Ты пей – ты пей – на, закуси…
Иже еси… на небеси…
Геройские горели звёзды.

***
Стою, смотрю черемухе в глаза,
Она – в мои. И плачет, плачет, плачет.
Вот что ей, отцветающей, сказать,
Словами неземное обозначив?

Она легка и ввысь устремлена,
Где голуби из белого картона.
Взлететь бы, но бескрылая она,
И так звучит душисто-монотонно.

В овраге деревянные мостки,
Закисший прудик и утиный домик.
И облетают слёзы – лепестки,
И падают на воду, и не тонут.

Я ухожу от пленницы корней,
Не обернусь, до слёз чужих нет дела,
Но улыбнусь – не показалось мне –
Захлопало, курлыкнуло. Взлетела.

***
Розы тяжелеют от воды,
Сердце бьётся в надключичной ямке.
А они к земле, как дети к мамке –
Отче, от беды-то отведи.

Лепестки на плитке, словно кровь –
Тоненькие шеи ненадёжны.
Отвлекись от дел серьёзных, Боже,
Беззащитных защити, укрой.

Ливень натворил делов и стих.
Подберу: четыре, семь, двенадцать…
Ты цветы не захотел спасти,
Что уж там о мире заикаться.

Иллюстрация