***
Я помню, как в душистой зорьке рясно
горели звёзды тихих светляков,
и как мерцала кожа нежно-красным,
когда мы накрывали их рукой.
Остроугольны памяти обломки.
Исчезли светляки давным давно,
остался только этот свет негромкий,
так бережно (зачем?) хранимый мной.
Тревожны ночи, слепы и бездонны,
покоя нет ни сердцу, ни уму.
Накрой меня, нелепую, ладонью.
Не нужно нынче света никому.

***
Сдуру, видно, кот мурчит да ластится.
Вечер тих, прохладен и бескрыл.
Под инжиром старый стол из пластика,
словно конь попонкою, накрыт
листьями разлапистыми, ломкими.
Погоди, трудяга, уберём
зимовать в гараж. Как смято, скомкано
тёплое, живое октябрём.
Всё в саду молчанием спелёнуто –
ни жуков, ни птичью мелюзгу
не слыхать. Из слышимого только-то –
облачко, сорвавшееся с губ.
Кот мурчит, глядит – глаза-горошины.
Розы облетевшие  грустны.
– Ничего, – кивну, –мои хорошие,
Мы, авось,  дотянем до весны.

***
Каждый погибший ребёнок взойдёт цветком,
саженцем яблоньки или, быть может, вишни.
Почва у нас благодатная, верно, Всевышний?
Всё прорастает стремительно и легко.
Каждому зёрнышку – лунка в такой земле,
каждому деревцу – птица, цветку – пчела.
Виснут над садом небесные купола,
мирно соседствуют вол и орёл, и лев.
Так ли мы поняли, Отче, затею твою?
Каждый цветок распускается, каждая ветвь.
Но почему задыхаемся в этом раю?
Отче, ответь.

***
Посмотри, как спокойно и ровно
Тополиные тени легли,
Как прозрачное небо бескровно
И от листьев не видно земли.

Тишина непривычна, пугает.
Редкий миг – ни людей, ни пичуг.
Пошуршишь, растревожишь ногами
сон опавших. Не жалко ничуть.

Обожжённый безжалостным летом,
Удивишься – уже не болит.
Скажешь слово – порхнёт без ответа.
Эта горечь… От осени ли?

От раздумий ни толку, ни прока.
По каким-то ненужным делам
Поплетёшься, а
дура-сорока
Разорвёт тишину пополам.

Аритмия

1.
Здесь полыхающая скумпия
И море чёрное, как кровь.
Тут горы с каменными скулами
Глядят на ржу сожжённых крон.
Чурчхела-кукуруза-семечки,
Лежак-маяк-матрас-буёк…
Но кто -то метит лету в темечко
И бьёт.
И смерть не в лоб так по касательной
Задела каждого из нас.
Разорван красный круг спасательный,
Что никого так и не спас.
Тут горы с каменными скулами
Глядят на ржу сожжённых крон.
Здесь полыхающая скумпия
И море чёрное, как кровь.

2.
Посмотри – это море. На море штиль.
Ночью море давилось небом горящим.
Вот дома. На одном из них дерзкий шпиль –
средний палец, мол, на! Не сыграли в ящик.

Ты принюхайся, чуешь?
Ночным и не пахнет страхом.
Истерят только чайки, но этим не нужен повод.
На горах можжевеловая папаха.
Горы смотрят на город.

Слышишь, птицы поют как ни в чём не бывало?
«Нас не убили, нас не убили, нас не убили…»
А всю ночь убивали.

Солнце светит игольчато-остро, тонко.
Свежесть утра такая себе, с душком.
Видишь, птицы крылья свернув в котомки,
Идут пешком.

3.
Я просыпаюсь от ругани воробьёв.
Чашечка кофе, в солнечных пятнах порожек.
Просто мишень тёплое сердце моё.
Тупо мишень и твоё, любимое, тоже.
Смерть развлекается, просто играя в дартс.
Дротик за дротиком мечет азартно и мечет.
Тула, Москва, Новороссийск, Краснодар…
Я закрываюсь ладонями – больше нечем.
Это игра на жизни, не на очки.
Каждый из нас окажется в центре круга.
Я доживаю и допиваю почти
Чашечку кофе под звонкую птичью ругань.

***
А что ты, Питер, ждал от гостьи,
от птахи южной, но не певчей,
что замерла на Семимостье,
так кратковременна на вечном?

Что растрезвонюсь, разгорланюсь,
поймав энигму вдохновений,
но под двуглавыми орлами
сливаюсь с камнем опереньем.

Тут неба серого раскрылье
трепещет, словно на булавке,
на золоченом остром шпиле.
А я бескрыла – когти-лапки

вцепились намертво в перила.
Скажи хоть слово, Чижик-Пыжик.
Отпела и отговорила,
стараюсь отмолчать и выжить.

И здесь остаться я не в силах,
и на юга вернуться страшно.
Ау, любимая Россия!..
И дела нет до жизни пташьей.

Не чижик и не соловей я,
Ты зря мне, Питер, гладишь перья.
Любить вот только и умею.
Да ну кому оно теперь-то.

***
Где дом Худобина утюжит
Просторных улиц полотно,
Ты с зонтиком в зеркальной луже
Весьма фотогенична, но
Подумалось: а что запомню –
Казанский, Исаакий, Спас?
Как, отвернувшись от Коломны,
Блок, наклонясь, глядел на нас?
И как чугунные грифоны
Казались тёплыми на вид?
Нет. Я ловила телефоном
Твои признания в любви.
Проходит память, как сквозь сито,
Сквозь кружево литых оград.
Дитя, в тебя влюбился Питер,
В меня когда-то – Ленинград.
Тут не бывает безответно,
Тут просто раз и навсегда.
Ты посмотри, как много света
Качает чёрная вода.

Илл.: Александр Мицник