К 100-летию со дня гибели Сергея Есенина

Где-то там, в Англетере, в свечении модных люстр,
В сердцевине страны и в её пропито́м подбрюшье,
Был ли полон стакан, в то мгновение, был ли пуст?
Исаа́кий крови́т – богоборческим злом разрушен.
Над твоими березками – Родины едок дым,
У речушки твоей – поросло камышами устье.
Ты один в Англетере и смертной тоской томим,
Отдохни, Серёжа, даст Бог, поутру́ отпустит.
Исцели же, Господи, «люди Твоя» больных!
«Человеком чёрным» рассвет ползёт неизменно,
Петроград, Ленинград — его площади так тесны,
Его реки вспороты, синькой бурлят по венам.
Примелькался Эрлих. На кой он пришёл в тот час?
И не друг, и не враг. Ни краю́шка, ни серединка.
«До свидания, друг мой...».  Вот только не надо в пляс,
Балагурьте не слишком – де пьяница и паяц.
Отчего же народец отплясывал на поминках?
Да прозри же, Господи, «люди Твоя» слепых.
Потолок в Англетере высок, отчего же упало небо?
На чужой стороне не случилось святой тропы,
«Гой ты, Русь...» – молельня от це́рковки до избы,
Где поют тропарь и заздравные служат требы.
Отдохни, Серёжа. Как просто навек уснуть,
В ленинградскую стужу шагнув из рязанского лета,
Чтоб черёмуху белую, словом, облечь в весну,
Воспевая Россию – единственную, одну.
—
И родиться – поэтом. И умереть – поэтом.

Женская элегия

А на улице царит тишь да гладь.
Что ж кручинится душа поутру?
От того ли, что и жить – не жила,
От того ли, что – не живши умру?

Бурной реченькой любовь утекла,
Запетляла на чужой стороне.
Отчего ж не додарила тепла,
Не дозволила нуждаться во мне?

Отчего ж не сохранила любовь,
К Берегине возоплю: «Сбереги!»
Среди тысяч безымянных шагов
Ненаглядного узнаю шаги.

Станет осень ветродуями рвать
Горемычечное сердце моё,
Только знаю – двум смертям не бывать,
Коль единственной пора настаёт.

Выйду в поле на вечерней заре,
Отмотаю в никуда три версты,
Бабья доля – от любви не сгореть,
Словно звёздочка тихонько остыть.

Словно звездочка тихонько остыть –
Ни возлюбленной не став, ни женой.
Обратятся облаков лоскуты
В пестротканное небес полотно.

Плачь, жалейка, до грядущей весны,
Да в грудине воскреси благодать,
Чтоб подснежниками вызрела сныть.
—
Чтоб до милого – рукою подать.
 
Неотвратимы поэта пути

В старом пальто затеряется всё:
Мелочи россыпь, билет куда-то, но, –
Пьяный водитель судьбу рассёк
Чью-то. На две календарные даты.
И не уехать уже, не убыть,
Не улететь «Шереметьево – море».
Движутся тучи – живые гробы,
Солнце желтушное – крематорий.

Шарит в карманах усопшего вор,
Что он украсть у покойника грезит?
Там, вместо денег, реликтовый сор,
А из него прорастает поэзия.

В горних пенатах царит полумрак:
Из-за гардины взирает задёрнутой,
Тайный, но явный Борис Пастернак –
Литературы и маг, и подёнщик.
В доме – один, Переделкино спит,
Ошеломлён полуночными видами.
– Как Вам живётся на небе, пиит,
Голос эпохи, Борис Леонидович?

Времени много, но времени жаль.
Перешагнув петроградские лужицы,
Строгая Анна срывает вуаль,
А в голове её кружатся, кружатся
Строчками бабочки. Взмыв на цветки,
Живостью рифм как бальзамом согреты, и
Будет перчатка с левой руки,
Спешно, на правую руку надета.

Много ли, мало ли кануло лет, –
Всякое горькое стерпит бумага,
Но земляники кладбищенской нет,
О, земляники кладбищенской нет
Слаще! Марина простила Елабугу.

В старом пальто танцевать взаперти,
Не выходя из удушливой комнаты,
Станет Иосиф. Ведь как ни крути, –
Неотвратимы поэта пути.
—
Есть вероятность остаться непонятым.
 
Как славно быть людьми

Возьми кота, возьми его, возьми
Туда, где кошки не были людьми,
А люди были кошками когда-то,
Перешагнув незримо из девятой
Кошачьей жизни. В человечий мир.

Возьми его – он полон чепухи,
Мурлыча, упивается рассветом.
Нашёптывает гражданам-поэтам
Трёхцветные и рыжие стихи.

Он – маг, отшельник и иерофа́нт,
Он выпадает тем, кто вопрошает.
Возьми кота. Подумаешь, лишайный,
Зато с котом полнейшая лафа.

Жалей его, как дитятко, жалей,
Очеловечь кота домашним пледом,
Смолчи о том, поговори об этом –
И станет осень чуточку теплей.

Возьми кота, хворобого, возьми!
Доказывай, как славно быть людьми,
Молекулой качаясь в биосфере.
—
И всё тебе простит кошачий бог,
И даже то, что твой простить не смог.
Они договорятся. Будь уверен.

Илл.: И. Ропяник