Стрекоза

Я лето прожигаю – пью
июльский мёд, душистый зной.
Ох, поквитается со мной
за одержимолость мою
зима и прихвостень её –
студёных северных кровей,
Мороз – стеклянный муравей.
И обездвижит, закуёт
надолго в четырёх стенах
за то, что кровь моя тепла,
за лёд не тающий крыла,
за верность лету в зимних снах,
за то что пелось и жилось
не «про запас». Полёт и свет..
За то, что променяла снег
на жи-мо-лость.

Зной

Такое варево и марево,
уже с утра не жарко – знойно.
Глядит инжир глазами карими
сквозь зарослей окно резное,
и задыхается дородная,
от собственного аромата,
купчиха-чёрная смородина.
Парит чеснок, лаванда, мята…
Вокруг густое и тягучее
над просыпающимся садом,
и только новые огурчики
свежи и матово-прохладны.
Ни ветерка и ни движения,
и ни следа дождливой ночи.
И только мира отражение
в зрачке у поливальной бочки.

Петля

Живут, несут негромкий свет,
плетут стихов шнурок шелк;вый,
с рождения предвидя смерть,
не отрекаются от слова.

Не жаловаться, не скорбеть
и не роптать – судьба такая.
Живут, покорные судьбе,
до дна словами истекая.

На чёрном небе месяц-крюк,
умерших звёзд лучи живые…
Но кто-то землю выбьет вдруг,
а после из петли их вынет.

Самоубийцы, дураки –
как называют их – неважно.
Повеситься в петле строки
совсем не сложно. И не страшно.

Илл.: Джинни Воудден