До встреч, Сихотэ-Алинь!

                              /посвящение дочери/

Ты скоро уедешь из этого города,
Где древние тучи как девушки молоды,
Их платьев туманных нежна кисея,
А танец – целебный яд.

Тебя этот город заботливо вынянчил,
К хворобой душе подобрав ключи.
Хохочет судьбине наперекор
Чаек прибрежных хор.

Лучами медового солнца облизана,
Скалистой тропою до мыса Тобизина*,
Шагаешь ты, смелая детка моя.
А внутренний свет – маяк.

Сгорбачены сопки в молитве, что старицы,
Кто здесь побывал, в том навеки останется
Японского моря бездонная синь.
—
До встреч, Сихотэ-Алинь**!

*Мыс Тобизина — мыс в Приморском крае, самый южный мыс острова Русский. Мыс назван по фамилии лейтенанта Германа Германовича Тобизина.

**Сихотэ-Алинь — горная область на Дальнем Востоке России на территории Хабаровского и Приморского краёв.

 
На подмосковной даче в Востряково

«В деревне Бог живёт не по углам»
/И. Бродский/

Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.

До подмосковной дачи в Востряково
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь – сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!

От станции – три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.

Идёшь себе, не то – дитя природы,
Не то – подросток в де́вичьих страстях,
Неметеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.

Идёшь себе. Как прежде – пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.

Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.

Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит,
—
На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.

 
Не нужно мне ни яхонтов, ни злата

Не нужно мне ни яхонтов, ни злата,
Хотя, подчас, в кармане ни шиша.
Ах, только бы душа была крылата,
Ах, только бы не скурвилась душа.

Торговки на базаре обсчитают,
Я промолчу – ругаться не с руки.
– Ты погляди ж, идёт себе, святая,–
Судачить станут злые языки.

И что с того? Не обеднеет бедный.
На убыль день – задирист и бедов,
Брюхатая луна монеткой медной
Закатится за сонмы городов,

Там – разродится в звездной подворотне,
Шептаньями небесных повитух.
И очень скоро месяц желторотый
Заменит мать на боевом посту.

Я вроде начинала не о зла́те –
Хотелось благозвучней о душе.
Но вот уже молю в небесном чате
Заштопать прохудившийся кошель,
Пополнить отощавшую кредитку,
Подправить завалившийся забор.
И смотрит месяц желчно и сердито,
Транслируя брезгливость и укор.

Гуляет он – младёхонький повеса
Разит хмельным за целую версту,
А звезды – бортовые стюардессы
Танцуют тарантеллу на борту.

И борт летит, ему названье– «пропасть».
Я вроде бы пыталась об ином –
О том, что нестяжание и кротость –
Благое дело на пути земном.

Чрезмерной преисполнена отваги,
Останки жизни горлицам кроша,
Смотрю на то, как малышей ватага,
Играет в «камень – ножницы – бумагу».
—
Молю, чтоб их не скурвилась душа.
 
Как хорошо, что на исходе дней…

Солдатам убиенным не узнать
По ком скорбят заплаканные ивы,
И журавлиный клин неторопливо
Баюкает небес голубизна.

Баюкает небес голубизна,
В ней каждый атом дивен и лазорев.
Раскинь крыла́ как паруса над морем, –
Там пенится курчавая волна.

Там пенится курчавая волна,
Клеймит ярило жаркими лучами.
А клин летит – его полёт нечаян.
И смерть нечаянна. Безвременна,
шальна.

Безвременна. Глухи́ её шаги.
Таится согляда́таем пугливым.
Как хорошо, что все у Бога живы,
И даже тот, кто в рубище погиб.

Как хорошо, что на исходе дней,
Весна и лето будут неизменны.
Придут живые у́мершим на смену
И кто-нибудь придёт на смену мне, –

Напишет лучше, звонче, горячей.
А я, сорвавшись с мраморных петуний,
Застыну, словно бабочка-шептунья,
У юного пиита на плече.

Иллюстрация