Примечание к заглавию - в конце текста[i]

Убежденье хоть не скоро
Возникает — но зато
Кто Колумба Христофора
Переспорить мог? Никто.

         Я. П. Полонский

У Марины Цветаевой есть такие стихи: Что, если б знамя мне доверил полк, / И вдруг бы ты предстал перед глазами — / С другим в руке, — окаменев, как столб, / Моя рука бы выпустила знамя...

Ну, для женщины, да ещё такой безгранично свободной во всём, как названная поэтесса, “кульбит” со знаменем не удивителен, но ведь падко на это же и подавляющее большинство мужских особей рода человеческого вообще, как и та массовая готовность менять свои убеждения, которая прокатилась по нашей стране во времена “перестройки-революции”. Всегда было мало людей идеи, убеждения, готовых не предавать, жертвенно отстаивать их (здесь я не говорю об истинно верующих, это особый разговор). В.В. Розанов в связи с Достоевским говорил о “золотом слове” у писателей (связанном у него с Христом), и этим “золотым словом” я назвал бы “убеждение”. Как-то я поставил перед собой задачу: читая серьёзные книги (духовных лиц, историков, государственных деятелей, учёных, писателей), отмечать у них слово “убеждение” и выписывать содержание его. И передо мною открылись квинтэссенции русской мысли, духовности, грани бытия, национальных характеров. Приведу из огромного количества сделанных мною выписок только некоторые. Итак, об убеждениях.

В “Войне и мире” Толстого Кутузов “был убеждён, что ему было предназначено спасение России и что потому только, против воли государя и по воле народа, он был избран главнокомандующим. Он был убеждён, что он один в этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всём мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона <...>”.

*   *   *

В 1825 году Карамзин писал <А.> Тургеневу за границу: "Для нас русских с душой одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует. Всё прочее есть только отношение к ней, мысль, привидение. Думать, мечтать можем мы во Франции, Англии, Германии, но дело делать единственно в России, или нет гражданина, нет человека, есть только двуножное животное"

(Цит. по: Михаил Коялович. "История русского самосознания". М., Институт русской цивилизации, 2011, с. 241).

*   *   *

“Таково убеждение автора статьи о западной и русской образованности. Поставив с одной стороны рассудочность и раздвоенность, с другой — разумность и цельность как начала, составляющие различие между двумя областями мысли, он, как мне кажется, определил с совершенною ясностью ту новую точку зрения, с которой наука должна и будет рассматривать явления Православного и западного мира”.

(Алексей Хомяков. Всемирная задача России. По поводу статьи И.В. Киреевского “О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России”. М., Институт русской цивилизации, 2011, с. 372).

*   *   *

“Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния <...>. Не годы ссылки, не страдания сломили нас. Напротив, ничто не сломило нас, и наши убеждения лишь поддерживали наш дух сознанием исполненного долга. Нет, нечто другое изменило взгляд наш, наши убеждения и сердца наши <...> Это нечто другое было непосредственное соприкосновение с народом, братское соединение с ним в общем несчастии, понятие, что сам стал таким же, как он, с ним сроднён и даже приравнен к самой низшей ступени его. <...> ...Я был, может быть, одним из тех <...>, которым наиболее облегчен был возврат к народному корню, к узнанию русской души, к признанию духа народного. Я происходил из семейства русского и благочестивого». (Далее Достоевский пишет о «впечатлениях детства» с семейным чтением русской истории, посещением Кремля и т. д. –  М.Л.).

(Фёдор Достоевский. “Дневник писателя”. М., Институт русской цивилизации, 2010, с. 216).

*   *   *

Убеждение Гончарова — художника без всякой примеси рационалистичности — было связано с тем, что он сам называл "догадкой сердца". В споре с литератором Пенкиным Обломов говорит: "Вы одной головой хотите писать! Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью".

*   *   *

" <...> Добросовестное глубокое убеждение уже по одним этим качествам заслуживает уважения. Как скоро оно ошибочно, оно требует добросовестного опровержения, требует спора дельного, а не выходок <...> часто наполненных разными искажениями и клеветами, взводимыми на противника.<...> Но никаких уступок в своих убеждениях, ради сближения, быть не должно. Это было бы смешение и взаимное ослабление в пользу какого-то нравственного комфорта и умственной лени".

(Константин Аксаков. "Государство и народ". М., Институт русской цивилизации. 2009. с. 194).

*   *   *

"<...> Время и обстоятельства требуют от нас патриотизма иного качества, нежели в прежние годины народных бедствий <...> надо уметь стоять за Россию не только головами (как на войне. — М. Л.), но и головою", то есть пониманием происходящего, "не одним оружием вещественным, но и оружием духовным; не  против одних видимых врагов в образе солдат неприятельской армии, но и против невидимых и неосязаемых недругов <...>".

(И.С.Аксаков. Статья "В чём недостаточность русского патриотизма" / Иван Аксаков. Наше знамя -- русская народность.  М., Институт русской цивилизации, 2008. с. 113).

*   *   *

“Убеждение — если оно есть действительное убеждение — покупается по большей части ценою умственных и нравственных процессов, более или менее продолжительных переворотов в душевном организме <...>, а не приходит с ветра”.

(Аполлон Григорьев. “Апология почвенничества”. М., Институт русской цивилизации, 2008, с. 388).

*   *   *

"Мне хочется непременно узнать, что ты, какие твои мнения, убежденья, чем ты стал, чему жизнь тебя научила? <... > Что касается до меня, я во многом изменился, брат: волны жизни упали на мою грудь, – кто бишь это сказал? — хотя в важном, существенном я не изменился; я по-прежнему верю в добро, в истину; но я не только верю, — я верую теперь, да — я верую, верую".

"Лаврецкий начал уверять Лизу, что ему это и в голову не приходило, что он глубоко уважает всякие убеждения; потом он пустился толковать о религии, о ее значении в истории человечества, о значении христианства…"

(Из романа И.С. Тургенева "Дворянское гнездо" — слова  Михалевича при встрече с бывшим университетским товарищем Лаврецким в одном "из тех нескончаемых споров, на который способны только русские люди").

*   *   *

“Убеждения самые разнообразные, самые противоречивые уравниваются перед безграничной злобой похотливой легковесности, все они подлежат преследованию и казни потому только, что называются убеждениями и напоминают о существовании ненавистной мысли”.

(М.Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч., т. 3. М., 1951, с. 105).

*   *   *

“Что же такое “нищета духа”? Или что значит “быть нищим духом”? Быть нищим духом значит иметь духовное убеждение в том, что мы ничего собственно своего, кроме грехов, не имеем, а из доброго имеем только то, что подал и подаёт Бог <...> Короче, нищета духовная есть смиренномудрие”.

(Святой Праведный Иоанн Кронштадтский. Святые черносотенцы. М., Институт русской цивилизации, 2011, с. 35).

*   *   *

"В лице К. П. <Победоносцева> сошёл в могилу один из лучших сынов Русской земли, глубоко, беззаветно, честно и умно любивший своё Отечество, служивший ему "без лести", не за гнев и не за выгоды житейские, а за совесть и по указанию своих стойких, как скала, твёрдо обоснованных убеждений".

(Священномученик епископ Макарий (Гневушев). Константин Петрович Победоносцев. Некролог / Святой Праведный Иоанн Кронштадтский. Святые черносотенцы... М., 2011, с. 829).

"<В. С.> Соловьёв не фигляр, это – человек высокого таланта, несомненной учёности, но он никогда не отдавался серьёзно, всею душой своим убеждениям, а потому часто менял их, или, вернее сказать, никогда не имел твёрдых убеждений. Это барин-озорник, как мне недавно удачно характеризовал один художник Льва Толстого. Барин-озорник, который то в меланхолию ударится, то в флирт, то вообразит себя пророком, то революционером – а ренское винцо подбадривает фантазию, дамочки — ещё более, и так промотает человек свою жизнь, а о вечности подумать серьёзно не успеет".

(Митрополит Антоний (Храповицкий). Сила православия. М., Институт русской цивилизации, 2012, с. 389).

*   *   *

“Каждое утро, когда я просыпаюсь и творю молитву, я смотрю на предстоящий день, как на последний в жизни, и готовлюсь выполнить все свои обязанности, устремляя уже взоры в вечность. А вечером, когда опять возвращаюсь в свою комнату, то благодарю Бога за лишний дарованный мне в жизни день. Это единственное следствие моего постоянного сознания близости смерти как расплаты за убеждения. Порою, однако, я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы наконец удастся”.

(П.А. Столыпин / Г. Сидоровнин. “П.А. Столыпин. Жизнь за Отечество. Жизнеописание (1862–1911)”.

*   *   *

Только искренность, сила убеждений способна вдохнуть в творение долгую жизнь, сопричастность вечности. Но что я могу сказать о своих убеждениях? Думаю, что без твёрдого убеждения я не мог бы написать своей статьи (с правдой о голоде в Поволжье в 1933 году) “Освобождение” (журнал “Волга”, 1982, № 10), вызвавшей такой резонанс в нашей стране и за рубежом, осуждающее решение ЦК КПСС по команде Генсека Ю. Андропова (отзывы радиоголосов, прессы вплоть до японской газеты "Асахи" с тиражом 10 млн экземпляров (см.: Михаил Лобанов. "В сражении и любви", М., «Ковчег»,  2003, с. 353), зарубежных обстоятельных работ (вроде книги немецкого исследователя Дирка Кречмара Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970–1985. Пер. с нем. 1997, с. 212-213; 255-256).

Должен сказать, что убеждение никогда не было для меня рационалистическим, головным, оно возникало, развивалось, обогащалось из опыта жизни, моих связей с миром, как человека внутреннего, подотчётного больше сердцу, чем рассудку. Я столько вложил “сердца” в свою первую книгу “Роман Л. Леонова “Русский лес” (1958), особенно в понимание народного характера Ивана Матвеевича Вихрова, великого учёного-лесовода и великого патриота, что Леонид Максимович почувствовал это, и наш разговор с ним после выхода моей книги был, что называется, на одной волне. Как-то он писал мне: “Большое спасибо за всегдашнее Ваше доброе ко мне отношение. Правду сказать, оно весьма скрашивает мне действительность и потому имеет для меня лекарственное значение” ("В шесть часов вечера каждый вторник. Семинар Михаила Лобанова в Литературном институте». Изд.-во Литинститута им. А. М. Горького, 2013, с. 458).

“Любовь критика” — так называлась рецензия Д.Старикова на мою книгу о Леонове (“Литгазета”, май 1959). Может быть, этой любовью и обеспечено то, что эта книга и сегодня, спустя почти шестьдесят лет после её издания (1958), по отзывам в печати, не потеряла своего живого звучания, о чём пишет автор книги о Леонове в ЖЗЛ (2010) "Его игра была огромна" Захар Прилепин..

У Вадима Кожинова есть статья “Позиция и понимание” (в кн. “Судьба России”, М., 1990), написанная в связи с моим “Освобождением” (1982). Здесь на примере двух авторов Михаила Лобанова и “демократа” Адамовича показано, в чём различие между “пониманием” и “позицией”.

Вадим Кожинов пишет, что в рассуждениях Адамовича о героинях его книги, испытавших ужасы оккупации, — рассуждениях, написанных одновременно со статьёй Лобанова, есть такая фраза: “Кажется, что полесские женщины-колхозницы все начитались... Достоевского... будто списывает кто-то с книг... Достоевского саму жизнь и подсовывает нам...” Что же касается Достоевского, Михаил Лобанов, невольно опровергая А. Адамовича, говорил в той самой статье: “Исторический опыт, пережитый нашим народом в XX веке, опыт ни с чем не сравнимый по испытаниям и потерям, перевернул многие предшествующие представления о ценностях, в том числе и в литературе. Этот опыт превзошёл всё, что только могло быть предсказано в прошлом, в том числе и все провидения Достоевского”.

Вадим Кожинов спрашивает: “Почему же такое “расхождение” возникает между тем, что писали во времена “застоя” М. Лобанов и А. Адамович?.. Адамович просто не понимал того, что давно понял Лобанов... И уж, конечно, Адамович не понимал высказанной семь лет назад мысли о том, что жизнь XX века далеко превзошла провидения Достоевского... В конечном счёте дело заключалось в том, что Адамович принадлежит к литераторам, чья деятельность исходит не столько из понимания реальной истории и современности, сколько из такого типа организации сознания, который хорошо определяется словом “позиция”. “Типичный образчик “позиции”, основанной не на реальном понимании дела, а только на желании что-нибудь “заклеймить”. “Вообще, любая “позиция” (а не понимание) — плод всё того же неукротимого стремления к волюнтаристской “переделке бытия”.

“В заключение вернусь к статье Михаила Лобанова, — пишет Кожинов, — с которой я начал разговор. В ней проникновенно сказано о ни с чем не сравнимом историческом опыте, пережитом нашим народом в XX веке. И если мы пренебрежём этим опытом, мы не только слишком много потеряем, но и наверняка обречём себя на гибель. А один из важнейших уроков этого опыта — ни в коем случае не руководствоваться в своём мышлении и действии самой что ни на есть привлекательной “прелестной” (вспомним древний смысл этого слова, означающего сатанинский соблазн) “позицией”. Ибо любая “позиция” — это орудие политиканства, а не реальной, творческой политики”.

Продолжая начатый Вадимом Кожиновым разговор о понимании, следует сказать, что иногда “понимание” может достигать высот, когда оно становится открытием нового бытия. Иван Аксаков в 1848 году, в возрасте 25 лет писал: “Надо жить, отвергая жизнь... Рушится быт повсюду; вместо тепла предложен воздух горних высот <...> уже вместилось в нас это убивающее жизнь понимание...” (И.С. Аксаков. Письма к родным. 1844–1849. М., "Наука", 1988, с. 405). ). И это пишет молодой человек, вспоенный, вскормленный “теплом” быта, самой атмосферой любви и дружбы многодетной семьи, здоровой, казалось бы, стабильной основой христианского духа. И сколько в этом “убивающем жизнь понимании” предчувствия грядущего выветривания бытия, человеческих душ, энтропии мира. И как поверхностно, узко мироощущение западников, всякого рода гегелистов, позитивистов, прогрессистов, нынешних либералов, “демократов” в нашей стране с их революционной чесоткой, маниакальной “позицией” переделать русский народ, уничтожить Россию как самобытную православную цивилизацию.

Как сказано поэтом: “убежденье хоть не скоро возникает”, но сказать то же самое можно и о понимании. Говоря о пагубном влиянии на писателя “внутреннего цензора”, В. Астафьев пишет: “Так что извините, не знаю пока, кроме Твардовского “По праву памяти”, другого произведения современника, свидетельствующего об отсутствии внутреннего цензора. Но опять же возраст... Или вот Лобанов, написавший о нашей литературе статью “Освобождение”, за которую его хотели очень уничтожить. Но он-то точно не из молодых. Помните у Чехова: “По капле выдавливать из себя раба”? Но это раба! А чтобы внутреннего цензора, эту глисту, страшная, долгая кропотливая работа” (В. Астафьев, из интервью // Сельская жизнь. 1988. № 1).

Именно потому мои статьи, книги вызывали такой широкий общественный резонанс, что они писались без сковывавшего мысль “внутреннего цензора”, при внутренней свободе, что называется “прямо”, от сердца к сердцу. Тогда-то, кстати, и возникает взаимопонимание между автором и читателями, усвоение самого смысла понимания. Но тогда же и накидывались на меня, множились недруги.

Как две предыдущие мои статьи “Просвещённое мещанство” (“Молодая Гвардия”, 1968, № 4)[ii] и “Освобождение” (журн. “Волга”, 1982, № 10)[iii], этапной стала в моём творчестве и статья “Слепота” (“Наш современник”, 1991, № 11). Написанная  в острейшем духовном предчувствии надвигающейся гибели великого государства, статья и произвела своё действие на читателя обнажённостью моей реакции на происходящее как на личную трагедию. Помнится, как сразу же после публикации её мне позвонил Игорь Шафаревич и сказал, что его поразила “духовная сила статьи”. И вот недавно, спустя уже четверть века, как она вышла, звонит мне выпускник моего литинститутского семинара, прошедший войну в Чечне, Виталий Носков и говорит, что перечитал ту мою давнюю статью “Слепота” и что она имеет “государственное значение”..

Не побоюсь повторить давно известное: сколько вложено в слово, столько и отзовётся.

Вадим Кожинов назвал меня “наиболее полнокровно — из известных мне моих современников — воплотившем в себе русскую духовную стихию” ("В шесть часов вечера каждый вторник. Семинар Михаила Лобанова в Литературном институте им. А. М. Горького М.: Изд.-во Литературного института им. А. М. Горького, 2013)[iv].

Доставалось, достаётся же мне за эту "русскую духовную стихию"! Вот весьма красноречивый документ — стенограмма заседания секретариата Правления Союза писателей РСФСР 8 февраля 1983 года (архив СП России, опубликован в книгах М. Лобанова "В сражении и любви" (2003), "Твердыня духа" (2010), без сокращений в журнале "Кубань" (1990, № 10). Собралось свыше дюжины писателей-секретарей, лауреатов и под предводительством председателя СП РСФСР С. Михалкова устроили мне "бей лежачего" после осуждающего решения ЦК партии о моей статье "Освобождение" как ошибочной. Присутствовавший тут цековский цербер замзавотделом культуры ЦК партии А. Беляев подвёл итоги. "Разговор, который сегодня состоялся на секретариате Союза писателей, показал высокую политическую зрелость наших писателей и все выступившие здесь товарищи дали верную и точную партийную оценку статьи Лобанова" (См.: М. Лобанов. "В сражении и любви"... С. 256)[v]. Но впоследствии были мнения и другого рода, как, например, немецкого исследователя Дирка Кречмара, автора книги "Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко 1970–1985". "Несмотря на то, что все секретари правления отдавали себе отчёт в политическо-идеологическом размахе лобановской статьи, их речи оставляли впечатление скорее беспомощности и неуверенности" (Там же, с. 256). А известный русский критик, главный редактор журнала "Кубань" Виталий Канашкин писал: "Уровень суждений и представлений в статье М. Лобанова оказался таким, что после "Освобождения" сочинять и размышлять так, как это делалось до её появления, стало невозможно". В речах же ораторов "как бы открывается комод, из которого на нас пышет нафталином и залежалым тряпьём. Ощущение возникает "обрыдлое". Но такое, от которого никуда не деться. Ведь перед нами никто иной, как мы сами" (журнал "Кубань", 1990. № 10).

Высшей формой убеждения является вера. В атеистической обстановке 60—начала 80-х годов минувшего столетия работать в идеологической области (в том же Литературном институте им. А. М. Горького, где я руководил семинаром прозы) “открыто верующему” не было возможности. Не знаю, прав ли я, но у меня оправданием было то, что я высказал как-то однажды Леониду Максимовичу Леонову: “Когда будет перепись населения, то нельзя скрывать своей веры, отречёшься от Христа, и Он отречётся от тебя”. “Нет, нет!” — замахал руками Леонид Максимович. После духовного переворота во мне в начале 1963 года в своих книгах, в общении со студентами я оставался “внутренним” христианином. Да и шум в печати о моих статьях, особенно о "Просвещённом мещанстве" (1968), "Освобождении" (1982), книгах "Мужество человечности" (1969), "А. Н. Островский ("Ж. З. Л", 1979), обличение меня как "почвенника", "славянофила" — всё это наводило читателя на суть дела. Знаменитый священник, он же писатель Димитрий Дудко, писал о том времени (60-70-е — начало 80-х годов): “Я Лобанова давно уже заметил по его произведениям, они мне очень нравились, были удивительно духовны. Как он всё хорошо понимал в безбожный период в нашей стране и безбоязненно обо всём говорил. Его статья “Освобождение” наделала большой переполох. Лобанова наказали. Вот они — герои, а всё выставляют кого-то, кто им и в подмётки не годится. Мучаются другие, а лавры пожинает кто-то, но забывают враги, что есть Промысл Божий, есть Грозный Судия, по выражению Лермонтова: “Тогда напрасно вы прибегнете к злословью, оно вам не поможет вновь…” Я почувствовал в Лобанове по духу сродное мне” (Священник Димитрий Дудко. “Шторм или пристань”. М., 2001).

А уже в наше время выдающийся критик, исследователь истории русской литературы Юрий Павлов пишет: "Духовное образование определило жизненные взгляд и жизненный путь критика, позволило ему избежать многих искушений. Например, в отличие от известных будущих "правых" Лобанов в 50-е годы не переболел либерализмом — "великой ложью нашего времени" (К. Победоносцев). По свидетельству Феликса Кузнецова о себе, со знакомства с Вадимом Кожиновым начался его путь возвращения к России, к русской патриотической идее. До этого он был "так сказать либерал..." Показательна и реакция Станислава Куняева на это признание. "Да, все мы были либералами. Но Вадим этот либерализм в себе изживал и одновременно изгонял его из нас потихоньку, не специально, но как-то всё получалось само собой". Итак, когда многие будущие деятели Национального движения в себе изживали либерализм, Михаил Петрович становился человеком православным, верующим" (Юрий Павлов. Русский критик на передовой // Ю. М. Павлов. Критика XX–XXI вв. М., "Литературная Россия", 2009)[vi].

Когда студенты знали, догадывались, за какую “духовность” разносят меня в печати, на партийных собраниях, учёном совете Литинститута, так и я догадывался, знал о скрытой вере некоторых из них.

...Мы сидели с моим студентом поздно вечером после семинара вдвоём в пустой аудитории (№ 11) и говорили о его дипломной работе. Шла она у него туговато, писал он под Пруста — одна фраза почти на страницу, — нельзя было понять, о чём идёт речь. Я советовал ему взять какую-нибудь реальную историю из собственной жизни или даже услышанную от других, чтобы была опора на предметность, “натуру”, что он впоследствии и сделал (и защитил дипломную работу). А тот наш разговор в пустой аудитории закончился так. В голосе моего собеседника послышалась нотка проповедничества, в лексике — “отцы церкви”, на что я, расставаясь с ним, сказал ему: “Володя, то, что ты сейчас говорил мне, помолчи об этом на экзамене по марксизму-ленинизму, там другие “отцы”, тебя не поймут, и останешься сиротой для Литинститута”. К счастью, отцы марксизма не распознали, с кем имеют дело, и уж не знаю, какими средствами ухода от опасности, но экзамен по грозному предмету был сдан. Было это с выпускником моего семинара Владимиром Орловским, который впоследствии стал игуменом Дамаскиным (Орловским)[vii], известным автором книг о новомучениках и исповедниках Российских ХХ века, секретарём Синодальной комиссии по канонизации святых.

Встретился как-то с другим своим бывшим “семинаристом”. Он рассказал мне, что написал письмо в Организацию Объединённых Наций о “современном положении человечества” с целью его совершенствования. И уже спустя много лет получаю от него письмо с фотографией его в монашеском одеянии. У меня невольно вырвалось: “Пономарёв! Юра Пономарёв!” Пять лет учился в Литинституте, выдумывал рассказы, интересных героев. А самое интересное, неожиданное, оказывается, он сам. Это тогда, в первую минуту поразило меня, а потом увело в раздумье: сколько неожиданного, таинственного в жизни! От письма в ООН, от “общечеловеческого проекта” — к Евангелию, от Юры Пономарёва — к отцу Феодору, монаху Александро-Свирского монастыря (Ленинградская область)[viii]. Мы переписываемся, встречаемся у меня в Москве[ix].

Однажды, в самый разгар шума в печати о моей статье “Освобождение” получаю пакет от Василия Белова, открываю и вижу большую рукопись о моей статье, подпись — Евгений Булин. Неизвестный мне Булин из Башкирии послал свою статью обо мне Белову, а тот переслал её мне, вскоре и я получил ту же статью от самого автора. Видно, что молодой человек талантлив, явно с “духовными запросами”. Потом мы познакомились, когда он поступил в Литинститут, и хотя занимался на семинаре критики, но часто ходил на мой семинар прозы, даже когда закончил Литинститут, записывал нужное для него.

С “перестройкой” Евгений Булин уехал в Америку, у него там был родственник по жене — Николай Иванович Тетенов (редактор журнала “Русское самосознание”). Работал маляром, поступил в Свято-Троицкую духовную семинарию Русской Зарубежной Церкви в Джорданвилле, но после окончания первого курса (из шести) вернулся в Россию и стал служить в храме Покрова Божией Матери в Раменском районе под Москвой. У меня есть фотография: трогательно видеть небольшой храм, малое “стадо Христово” — приход в составе неизменных старушек, шествие их, возглавляемое батюшкой... Увидел я его в Литинституте, на выступлении перед моими студентами замечательного русского писателя отца Ярослава Шипова, и что-то дрогнуло во мне: показался он мне постаревшим — в его-то годы! Хотя “иго” это и “благо”, но сколько духовных, душевных, физических сил требует служение Церкви, Христу, более тяжкого подвига и нет. А тут он ещё задел во мне какой-то недозволенный нерв: жена Татьяна (она была на этой встрече) передала мне, что в моё отсутствие (я выходил из аудитории) на вопрос студентов, что стало толчком на его пути к вере, отец Евгений сослался на моё духовное влияние на него... Сейчас он служит в храме Михаила Архангела в селе Загорново в Подмосковье.

Как-то в конце 80-х годов мы втроём — Женя Булин (вернувшийся из Америки), Николай Тетенов и я — приехали в подмосковное Черкизово, где служил в храме отец Димитрий Дудко. Незабываемые сутки, проведённые с дорогим батюшкой! Днём мы прогуливались с ним по берегу Москвы-реки, удивительно широкой здесь, разговаривали на разные темы, о литературе, которую он очень любил, сам писал, изливал в простодушной форме свою открытость на все дары земного бытия, принимая и самое горестное, трагическое в своей жизни как “подарок от Бога” (одноимённое название его автобиографической повести с пронизывающей правдой о деревенском детстве в 30-х годах прошлого столетия). После вечернего богослужения, трапезы мы отправились на ночлег. Я лежал на диване, а за перегородкой стоял отец Димитрий и полушёпотом читал молитвы. Было уже за полночь, глаза мои слипались, одолевал сон, я со всё меньшим вниманием прислушивался, а он всё молился, молился, молился.

Батюшка любил встречаться с молодёжью, не раз приходил на мой семинар побеседовать с молодыми авторами, переходя от одного студенческого стола к другому, выслушивал, приложив руку к уху, вопросы, отвечал просто и мудро. Выпускники Литинститута хорошо помнят его. Валерий Шелегов (из Канска Красноярского края), десятилетиями поздравляющий меня со всеми праздниками, вспоминает, как отец Димитрий спас его, вывел из тяжкого недуга. Преподавательница Литинститута Светлана Молчанова в трудное для неё время по моему совету обратилась к отцу Димитрию, и за помощь его пожизненно благодарна ему. Был случай, когда один из моих выпускников, режиссёр по профессии, кажется, из Новочеркасского театра, ночью звонит мне в каком-то запале, путаясь в словах, кричит, что хочет покончить с собой, не может жить, что ему делать, куда обратиться, срочно, сейчас же. И первая моя мысль — не о “скорой помощи”, не о психиатрической больнице, о том, что было бы в порядке вещей, — а к отцу Димитрию. Я дал “ночному голосу” отца Димитрия телефон, и слыша, как “голос” понемногу успокаивается, просил его звонить отцу Димитрию не сейчас, а утром. Днём же узнал, что батюшка “отвёл беду”.

Истории, связанные с церковностью студентов, порой заканчивались неожиданным исходом, означавшим, что общественная жизнь была сложнее, богаче “тенденции времени”. Священник, известный писатель Владимир Чугунов вспоминает: “Хождение в церковь чуть не обернулась нашей троице исключением из Литинститута. Как узнал позже, по просьбе М.П.Лобанова он (ректор Литинститута В.К. Егоров. — М.Л.) обратился к своим бывшим коллегам из ЦК ВЛКСМ, те — к коллегам из КГБ, и кампанию прекратили, а уж казалось бы всё” (Владимир Чугунов “Преодоление неофитствующего максимализма”. “Литературная Россия”, 04.04.2014). Одним из этой “троицы” был мой “семинарист” Геннадий Рязанцев, об этом я рассказывал в своих мемуарах (кн. “В сражении и любви”, 2003). Впоследствии он стал священником в Липецке.

В годы горбачёвской “перестройки” и ельциновщины вроде бы был ослаблен внешний контроль властей над Церковью. Помнится, с каким подъёмом прошло в Новгороде празднование тысячелетия Крещения Руси в мае 1988 года, как вибрировал мост через реку от шествия многотысячной толпы к местному Софийскому собору... Уже не одни “белые платочки” можно было видеть в храмах, их стали заполнять массы людей, вереницы молодёжи шли сюда, чтобы венчаться, крестить своих детей. Все эти плодотворные признаки возрождающейся православной жизни в России активизировали и враждебные ей силы. Главный идеолог “перестройки”, её “архитектор”, он же член Политбюро А. Яковлев рассчитывал на некий торг, отправляясь в поездку в Оптину пустынь: мы передаём церковникам Оптину пустынь, а они должны уступить — отойти от “устаревших догматов”, то есть отказаться от Православия, которое, как известно, немыслимо без вековых, традиционных догматов. И хотя эта сделка не могла состояться, сама плюралистическая политика властей велась явно не в пользу Церкви.

В моей книге “В сражении и любви” мелькают имена околоцерковных диссидентов, ничтожных самих по себе, ныне уже никому не известных, которые своей агрессивностью, сплочённостью, общей ненавистью к Православной Церкви, как моль, пытались точить её здоровое тело, сеяли подлые наветы против Московского Патриархата. И поддерживал их в этом Солженицын, обвинявший Патриарха Пимена... во лжи (“Но после лжи какими руками совершать Евхаристию?” — из “великопостного письма” “Всероссийскому Патриарху Пимену”, 1972).

Моя связь с Церковью по интенсивности переживания более всего относится к периоду Патриаршества Святейшего Пимена (3 июня 1971 — 3 мая 1990). В моей памяти он остался своим суровым обликом, величественным в богослужении, чётким, на весь храм, голосом необычайной красоты. Тогда кафедральным был Богоявленский (Елоховский) собор, и я посещал проходившие там патриаршие службы, почти всегда на Страстной седмице. Помню, как однажды в Великий Пяток, стоя у вынесенной из алтаря Плащаницы, опираясь на жезл, он произнёс такую проповедь в нескольких словах, повторяя кого-то из Отцов Церкви: “Что мы можем сказать в этот час? Мы можем только молчать и плакать”.

Избранный Поместным собором на первосвятительское служение, Патриарх Пимен обозначил главным в деятельности Патриархии сугубо бережное отношение к православному вероучению, к каноническим основам церковного строя. “Я хочу, чтобы наше богословие было всегда сугубо ортодоксальным... Мне хотелось бы... чтобы традиции Русской Православной Церкви неукоснительно сохранялись <...>” (История Русской Церкви. 1917–1991. Книга девятая. Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, М., 1997).

И Патриарх Пимен от начала до самого конца своей деятельности как Предстоятеля Русской Православной Церкви твёрдо стоял на незыблемом сохранении в ней традиции, оберегая её, защищая от диссидентствующей обновленческой заразы.

Мало кто, только близкие к Патриарху люди знали, как он в последние годы страдал от тяжкой болезни. Врачи настаивали на операции, но Патриарх отказался, вверяя свою судьбу воле Божией. Во время отпевания Святейшего Патриарха Пимена Католикос-Патриарх всей Грузии Илия II в своём слове соболезнования сказал: “Когда мы со стороны смотрим на жизнь Святейшего Патриарха Пимена, то видим только величие и славу, вспоминаем торжественные богослужения, но не видим тяжёлых испытаний, которые он перенёс, бессонных молитвенных ночей, слёз и страданий, того тяжёлого креста, который он нёс на своих раменах. Святейший владыко, прости нас за нашу близорукость!” (Там же. С. 479).

А я вижу Святейшего Патриарха Пимена таким, каким видел его последний раз в Богоявленском соборе в 3-ю неделю Великого поста, Крестопоклонную, медлительно шествующего в толпе верующих при знобящем душу песнопении: “Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твое славим”...

Осенью 1990 года в Италию, на Капри, на конференцию “Религия и культура” выезжала группа писателей, сотрудников Института мировой литературы (ИМЛИ), в составе которой был и я. Тема разговора был задан тогдашним епископом Никандром, который решительно провёл непроходимую границу между религией и культурой: резко, бескомпромиссно противопоставил вертикальную линию самопознания — связь с Богом — с горизонтальной — связи с культурой, не допуская абсолютно никакой возможности их взаимопроникновения. Другие выступавшие защищали культуру, “проводника божественной просветлённости”, видели её и там, где её быть не могло (в “серебряном веке”), в “воскрешении” (не в воскресении) Н. Фёдорова, в “Розе мира” Д. Андреева, в “пассионарности” Гумилёва (не в исихазме Паламы). Звучали имена модных зарубежных философов, и почти ничего не говорилось о Православии.

 В своём выступлении я говорил о том, сколько духовной смуты внесла в прошлом, да и теперь вносит философствующая интеллигенция, как боролись с этим лучшие наши русские мыслители и иерархи Церкви, что в нынешнее катастрофическое для России время испытывается наша тысячелетняя вера и единственной “твердыней духа” для сближения всех здоровых творческих сил может быть только Православие. Под таким названием “Твердыня духа” и было опубликовано моё выступление в газете “Литературная Россия” (11 января 1991); впоследствии оно было перепечатано под новым названием «Православие и российская интеллигенция» в книге «Твердыня духа» (М., Институт русской цивилизации, 2010).

В моём возрасте писать о литературе (когда надо бы отчитываться перед “высшей инстанцией” за всю прожитую жизнь) вроде как “несолидно”, несерьёзно, но что делать, если эта литература стала моей проклятой долей, тем более что от неё неотделимо то, что я считаю своим убеждением. О моей пожизненной верности своим убеждениям говорил даже такой рьяный либерал, мой гонитель, как Анатолий Бочаров, начиная наш с ним еженедельный диалог в “Литературной газете”: “Рад возможности провести диалог с Вами, Михаил Петрович, критиком, твёрдо отстаивающим уже не один десяток лет свои взгляды, в отличие от многих вертодоксов, если вспомнить выражение Л. Леонова. Взгляды у нас, правда, разные на всё, что происходит в литературе. Да и не только в литературе” (“Литературная газета”, 6 сентября 1989).

Вообще, я много писал на религиозно-духовные темы, о Православии (вроде статьи «Церковь -- это все мы» в книге «В сражении и любви»), не говоря уже о том, что тема эта была растворена во «внутреннем содержании»  моих книг (по этой, возможно, причине и мог сказать чуткий к «духу слова» Юрий Павлов о моей книге в «Ж.З.Л.»  «А.Н. Островский» (1979), что она «вызвала целую бурю» (Юрий Павлов. Критика XX–XXI вв. Литературные портреты. статьи, рецензии.  М., "Литературная Россия", 2010, с. 282).

Здесь я должен прервать начатый диалог и привести цитированные мною в начале этой статьи слова К. Аксакова: “добросовестное глубокое убеждение уже по одним этим качествам заслуживает уважение. Как скоро оно ошибочно, оно требует добросовестного опровержения, требует спора дельного, а не выходок <...> часто наполненных разными искажениями и клеветами, взводимыми на противника...” Вроде бы воздав должное своему оппоненту “за твёрдое отстаивание уже не один десяток лет своих взглядов”, А. Бочаров в итоговом обсуждении диалогов называет мои вполне резонные суждения “мракобесием”, не приводя никаких доказательств этого лихого приговора. Сам пленник безнадёжной языковой серости, он не понимает той разницы, которая может существовать между оппонентами, что понимает, скажем, другой либерал, который, не принимая моего толкования народности А.Н. Островского в моей книге о нём, всё же считает нужным оговориться: “Скажу искренне, автор, безусловно, талантлив. Слогу его можно позавидовать. Многие рассуждения интересны, есть места просто отличные”. Но отмечено здесь как главное — именно слог, в наше время ни о каком слоге в литературе уже не говорят, хотя это главная особенность творческой индивидуальности, и многозначительно как бы проходное замечание автора статьи, видящего в разбираемой им книге об Островском с её “завидным” слогом, с её стотысячным тиражом “перехват целого поколения читателей” (В. Кулешов “А было ли “Тёмное царство?” “Литературная газета”, 19 марта 1980 г.).

В Библии названо грехом, когда человек зарывает в землю талант, данный ему свыше. Подлинный талант крайне редок. Но встречали ли вы писателя, который не считал бы себя гениальным? И попробуйте усомниться в этом. Ещё В. Розанов писал: "У писателей, таких великодушных и готовых "умереть за человека" (человечество), вы попробуйте задеть их авторство, сказав: "плохо пишете, господа, и скучно вас читать", и они с вас кожу сдерут" (из книги "Смертное"). При проработке меня как автора статьи "Освобождение" на секретариате СП РСФСР (после осуждающего решения ЦК КПСС) цековский цербер А. Беляев возмущался: "непонятно, откуда у Лобанова столько презрения к писателям" (кн. Михаил Лобанов, "Твердыня духа", 2010, с. 492). А для меня тем более непонятно, откуда взял такие сведения бывший партийный надзиратель над литературой и её братвой. Если говорить о презрении, то оно больше красит моих судей, даже не пригласивших меня на своё сборище (о чём жалел один из них). Моё же отношение к литературе, писателям всегда было неизменным, для меня было радостью иметь дело с талантливым писателем, талантливой книгой, и об этом свидетельствует два  с половиной десятка моих книг, начиная от моего "дебюта" в литературе — книги "Роман Л. Леонова "Русский лес" (1958), рецензия о которой в "Литературной газете" как уже говорилось, называлась "Любовь критика", и вплоть до полувековой моей работы в Литературном институте (книга "В шесть часов вечера каждый вторник. Семинар Михаила Лобанова в Литературном институте им. А. И. Горького"... 2013, с. 480).

Завершая же разговор о "презрении к писателям", могу предположить, что А. Беляев мог иметь в виду такое место в моей статье "Освобождение": "Недавно один литератор в некрологе о другом литераторе (В. Росляков о П. Нилине) провозгласил, что тот активно участвовал в "формировании народной души". Не слишком ли тяжкое бремя взвалено на литераторские плечи? Можно подумать, что так и не оформится бедная народная душа без писательского попечительства и отцовства.

Это весьма грустное обстоятельство. Настолько люди залитературились, настолько вознеслись во мнении о собственной "миссии", что забыли, бедные, что никакие они не "формировщики" народной души, никакие не попечители, не отцы её, а всего лишь детки (часто беспризорные), которым впору бы подумать о приведении в порядок, о "формировании" души собственной, прежде чем приступать к "формированию народной души" (М. Лобанов, "Твердыня духа", с. 447). И что ещё сказать об этих духовных эмбрионах? И что изменилось в литературе с тех пор, чем она стала в наше "демократическое" время"?

Небезызвестный “в узком кругу” идеолог режима 90-х годов, он же автор постмодернистского романа о них В. Сурков в одной из своих лекций перед активистами партии “Единая Россия” привёл высказывание Н. Бердяева о дворянстве, как о “белой кости”, существование которой “есть не только сословный предрассудок”, но и “антропологический факт”. Но у Бердяева есть и такие слова: сословный аристократизм кончился, наступило время “духовного аристократизма”, которым могут быть отмечены люди любого сословия, социальной группы. В сущности, это то же самое, о чём говорил до него ещё И. Аксаков, потомок тысячелетнего дворянского рода, который в середине XIX века выступил за упразднение дворянства как привилегированного сословия и в своей “теории общества” писал: “Общество, по нашему мнению, есть та среда, в которой совершается сознательная умственная деятельность известного народа, которая создаётся всеми духовными силами народа, разрабатывающими народное самосознание... Общество образуется из людей всех сословий и состояний — аристократов самых кровных и крестьян самой обыкновенной породы, соединённых известным уровнем образования”.

О писателях Пушкин говорил: “Писатели во всех странах есть класс самый малочисленный из всего народонаселения <...> Что значит аристократия породы и богатства в сравнении с аристократией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли”.

 Впрочем, заведённый “по Бердяеву” разговор о “белой кости”, что называется, — “пристегай к кобыле”. Имеется в виду “элита” другая, современная, а вот какая она — об этом говорит В. Сурков в своей лекции. “Одно из самых важных достижений 90-х годов, мне кажется, то, что в такой достаточно зоологический период нашего развития к ведущим позициям пробились по-настоящему активные, стойкие, целеустремлённые и сильные люди, “материал для формирования нового, ведущего слоя нации”. Мне вспоминается, когда на отпевании поэта Виктора Кочеткова священник говорил, как много умирает молодого возраста от тридцати до сорока лет предпринимателей. Выходит, не такие уж сильные люди. О тех же, на кого делает ставку В. Сурков, как на “новых дворян”, хорошо говорит врач: “Я ушла из частной (бывшей ведомственной) клиники из-за того, что осточертело прыгать вокруг “больших боссов”, с устрашающей регулярностью укладывающихся в стационар с похмельным синдромом. Вместо того чтобы заниматься тяжёлыми пациентами, приходится оказывать “знаки внимания” “элитным деятелям” (“Литературная газета”, № 16, 19–25 апр. 2006 г.) Кто не знает, через какой криминал, разбой, через какие кровавые преступления, трупы соперников по грабежу пробивались “к ведущим позициям” упомянутые “сильные люди”, материал для формирования нового ведущего слоя нации”. И от этого “одного из самых важных достижений 90-х” тянется кровавый шлейф к нашим дням, отравляя смрадом нравственного разложения всё наше бытие. Таким же продуктом “зоологической среды” 90-х, как хищное предпринимательство, стали и метастазы господствующей у нас разрушительной идеологии (при лицемерном отказе режима от всяких идеологий). Вот он, кодекс “новой морали”, ненавистничества: “больше наглости” (Чубайс); “брезгливость к жалости” (Д. Быков); “русский фашизм страшнее немецкого” (Швыдкой). В своё время П.А. Флоренский писал о русских поэтах: “Гонимые, окружённые помехами, с заткнутым ртом... Процветали же всегда посредственности, похитители чужого” (“Из письма к родным”, Соловки, 1937). Ныне эти “похитители чужого”, дети кровавых 90-х, вполне естественно вошли в дьявольскую систему обогащения как “успешные писатели”. После “новых русских” в “новой России” — “новые реалисты”, прочие “нашисты” в литературе с той же хищнической хваткой, наглым безъязычием, плебейством всяческих “елтышевых”, и всё это щедро поощряется правительственными государственными премиями.

Священник Владимир Соколов в своей книге “Мистика или духовность? Ереси против христианства” (М., 2012), обоснованно выделяя проблему таланта в современном мире, пишет: “Настоящий талант всегда связан с религиозностью. Подлинно талантливый человек не может быть не религиозным, так как целостность невозможна без религиозности, а талантливость — без целостности” (с. 195). “Более того то, что сегодня называют успехом, на самом деле часто является судьбоносным провалом, ибо в достижении успеха не брезгуют никакими средствами — важен только результат... Талант всегда восходит, а бездарность падает, вовлекая в поток падения и окружающих. Восхождение же требует воздержания от соблазна — аскетического подвига, поэтому талантливый человек почти всегда лишенец: во-первых, развращённое общество из ненависти лишает его благ, во-вторых, и сам он ограничивает себя в потреблении, ибо обилие и роскошь развращают дух, а в творчестве приводят к пошлости” (с. 197-198). “...обновление жизни, в котором так нуждается сегодня мир, невозможно, если подлинно талантливые люди не займут центральное место в духовной, общественно-политической и культурной жизни человечества... Искать таланты — это жизненная необходимость для любого народа. Если ему удастся найти и выдвинуть истинные таланты для общественного служения, то такой народ ожидает подлинный общественный успех... Можно сказать, что наше будущее, а в сегодняшней постановке вопроса — и наша жизнь зависит оттого, сумеем ли мы найти и выдвинуть на служение народу истинные таланты” (там же).

Должен сказать, исходя из личного опыта, какой платой может обернуться для вас в жизни верность своим убеждениям и, что особенно печально, трагично, — для самых близких вам, родных людей. И да поможет вам тогда несокрушимая истина — ничего не происходит в мире без произволения Божьего.