Писатели находили в храме такие «сюжеты», которые нужны были им для обострения мироощущения, выявления «психологической пропасти в человеке». Так, В. Розанов, например, вводит в храм убийцу-каторжанина и создает психологический эффект на самом контрасте, на острие двух миров: убийца в неожиданном освещении святого места.

В рассказе одного из русских писателей человек стоит в церкви и чувствует, что рядом с ним – Христос. Ужас объемлет его от сознания, что рядом с ним в образе человека сам Творец Вселенной, страшно повернуться, взглянуть на Лик Того, за Которым необъятность, беспредельность, сотворенного Им мира, и нас поражает эта невообразимость видимого и невидимого в Христе.

Но для истинно верующего нет большей тайны, страшной и. непостижимой, как ежедневная, до скончания века, совершаемая в Церкви Литургия.

В свое время вышла книга священника Димитрия Дудко «Литургия на русской земле», где ортодоксальная православная церковность соединена с присущим автору живейшим вниманием к духовно-нравственным, общественным проблемам русской жизни. Тогда же, на рубеже семидесятых – восьмидесятых годов, появилась книга о. Димитрия Дудко «Премудростию вонмем», написанная в форме коротких заметок на самые разнобразные темы, от религиозных до семейно-бытовых. Здесь личность автора выразилась при очевидной противоречивости некоторых его высказываний (не церковно-догматических) преимущественно в волевом качестве. Говоря о различии духовенства католического и православного, Гоголь писал (в «Выбранных местах из переписки с друзьями»): «Римско-католические попы именно оттого сделались дурными, что чересчур сделались светскими. У духовенства нашего два законных поприща, на которых они с нами встречаются: исповедь и проповедь. На этих двух поприщах, из которых первое бывает только раз или два в год, а второе может быть всякое воскресенье, можно сделать очень многое.

<...> Некоторые из нынешних умников выдумали, будто нужно толкаться среди света для того, чтобы узнать его. Это просто вздор. Опровержением такого мнения служат все светские люди, которые толкаются вечно среди света и при всем том бывают всех пустее. Воспитываются для Света не посреди света, но вдали от него, в глубоком внутреннем созерцании, в исследовании собственной души своей, ибо там законы всего и всему: найти только прежде всего ключ к своей собственной свети душе; когда же найдешь, тогда этим же самым ключом отопрешь души всех».

Священник Димитрий Дудко не «толкался среди света», но и не чуждался его, вернее, не сторонился общения с людьми вне церковной ограды. Он зорко следил и за текущей литературой, за всем тем в ней, что считал близким к православному духу, ссылаясь на тексты современных писателей в своих церковных проповедях. Я, например, сам оказался, так сказать, в сфере его внимания. Помнится, где-то в конце шестидесятых годов мы собрались на квартире Олега Николаевича Михайлова – Петр Васильевич Палиевский, Сергей Николаевич Семанов, я и неожиданно для меня – Димитрий Сергеевич Дудко, которого увидел впервые. Я был удивлен, когда в разговоре с ним узнал, что он прекрасно осведомлен в литературных делах, в той идеологической борьбе, которая развернулась тогда в литературе между традиционалистами-почвенниками и «интернационалистами-космополитами». В ласково-благодатном взгляде отца Димитрия, в какой-то домашней округлости его речи, в его лениво покоящейся на колени кисти правой руки, как бы чувствующей свою власть над людьми, силу своего благословения, – от всего веяло духовной, волевой энергией, которая как-то оздоровляюще действовала на собеседника. В книге «Премудростию вонмем» читателя притягивает к себе, прежде всего, религиозная воля автора, непреклонность его веры, любовь к Христу. Голгофа, Крест – Христов Путь страдания, как путь спасения переносятся автором и на судьбу России, которая видится ему на Голгофе, распятой на Кресте. В тогдашних церковных проповедях отец Димитрий страстно обличал безбожников, сеющих ненависть к религии, разрушителей храмов, морали, семьи, культуры. И в названной книге прорывающийся сквозь проповеднический тон бунтующий голос поднимается до отчаянного «крика» (заглавие одной из главок). Священник не удерживается от того, чтобы не бросить горькое слово упрека в адрес епископов Русской Православной Церкви, которые, по его убеждению, безучастно созерцают разлившееся по русской земле зло. Ну а народ? Утешением (не слабым ли?) может служить для мятущегося сознания то, что «в русском народе совершилось падение, и, может быть, совсем не от «поверхности», а от той высоты, на которой был этот народ. Оттого и падение такое великое, оттого и воскресение будет величественно – хочется верить». Возможно, от желания верить – и часто повторяемые в книге (как, впрочем, и поныне, спустя два десятилетия, в печатных выступлениях отца Димитрия) слова о «богоносности русского народа» и его особой миссии через страдания сказать миру «новое слово». Скептик может заметить, что здесь есть преувеличение, идущее еще от Достоевского, и это выявлено самой историей, нынешним плачевным положением русского народа с его незавидным «международным статусом». Русский оптимист может на это ответить словами о. Димитрия Дудко: «Часто у больных развиваются высшие способности. Так и с Россией». «Во всех исторических событиях есть две стороны: одна – человеческая и другая – божеская!».

Вообще мысли, афоризмы о. Димитрия, хотя порой несколько однообразные, с неожиданной стороны освещают предмет, вносят нечто новое в миропонимание. Сделаем выписки из книги: «Любовь ко всем – недостаток любви, а любовь к своим – настоящая любовь. Значит, любовь – не абстрактное понятие»; «Из младенческого возраста надо выходить: две тысячи лет уже христианская эра»; «Смерть придет не случайно, хотя может показаться, что она пришла случайно. Когда будет все готово – она придет... Холодок охватывает при слышании о ней... Значит, мало еще страдали, мало устали. Нужно устать, чтоб смерть была желанной. Трудись до усталости, до изнеможения – ожидание смерти будет радостным»; «Совершаю Проскомидию, Литургию... Вдруг пришла мысль, когда-то я не выдержу. Ведь что совершаю: участвую в деле искупления человеческого рода... Христос распинается и воскресает... Закрыть бы лицо от ужаса... Но приходится дерзать, грехи не дают полностью раскрыться моему сознанию».

«Всякая борьба, которая не признает вечности, – смехотворная борьба. Бороться можно только во имя вечности!», «Тоска – это переходное чувство: из конечного – в бесконечность... тоска – это непримиримость с конечной жизнью. Тоска – это развитие человека»; «Россия если и выживет, то благодаря крови мучеников»; «Смирение – это не раболепие. Смирение, другими словами, – это благоговение перед Высшей Правдой»; «Женщина пробуждает в нас темного человека, но от нас зависит победить в себе этого человека, отсюда и будет выявление светлого Человека»; «Что хуже: либерализм или деспотизм?Пожалуй, либерализм хуже, ибо вырабатывает духовное безразличие»; «Здесь человек раскрывается очень незначительно, весь он раскроется только в вечности. От человека зависит раскрыть себя, выявить, что в нем скрыто. Это задача и творчество каждого человека»; «Скептицизм обычно поражает интеллигентов, неверие поражает массу»; «Русский священник – порождение» русской стихии»; «В России – всё на Кресте: и добро и зло»; «Грубая гордость еще не страшна, тонкая – страшно!»; «Женщина снова срывает запретный плод и угощает мужа. И они видят, что оба наги, особенно женщина, – обнажилась до бесстыдства!»; «Русские устремлены на искание Иного Града, евреи – на земное устройство, оттого среди евреев так много дельцов, среди русских – мечтателей», «Страшно, если вдруг все эти партийные хлынут в церковь...»; «И вообще каждый человек имеет лучшее, а суетится о чем-то другом. Нас Бог наделил каждого самой лучшей долей. Нужно только научиться благодарить Бога»; «Съезды, завтраки, обеды... Говорильня, говорильня... экуменизм?! О ком-то и о чем-то, только не о главном»; «Жизнь вечная роднее и ближе нам хотя бы потому, что там больше родных и близких»; «Отчего у нас нет семьи, нет благополучия? Оттого, что на жизнь смотрят не как на подвиг, как на развлечение»; «Только у праведности есть будущее»; «Тяжело подтвердить слово делом... Слово и дело – тогда Бог»; «Юмор – это маска. Без юмора живут святые. Но с улыбкой, с тихой светлой улыбкой»; «Русская Идея сейчас – Распятый Христос посреди двух разбойников»; «Всякая идея требует подвига»; «Справедливость без доброты есть жестокость и ложь»; «Лагеря, плен – это сконцентрированная земная жизнь. Обнаженная, в настоящем своем виде»; «На Том Свете... развитие того добра, которое началось здесь»; «В аду ничего живого нет, нет человека»; «Любовь – выявление человеческой красоты»;  «Покаяние из глубин души – это вытеснение всего греховного, что собралось в душе, проветривание ее. Буря, выметающая всякий хлам»; «Голгофа и Россия – факт, от которого никуда не уйдешь»; «Государственные границы России не совпадают с границами подлинной духовной России. Проходят они не по земле, а в сердцах людских»; «Воинственность русских – не физическая, а духовная»; «До Христа Голгофа была только страданием, после Христа с Голгофы подымается солнце радости»; «Еще многие не понимают, что Христос завершает историю»; «За одно мгновение можно прощать вечно»; «Распять Христа мог любой народ, но все-таки не случайно евреи это сделали первыми»; «Чтобы понять свой народ, надо стать со стороны... Евреи мне видятся книжниками и фарисеями, производящими суд. Русские – римскими воинами-исполнителями и двумя разбойниками»; Семья сейчас нужнее, чем монашество, ибо монашество в современном понимании может вылиться в побег от всяких обязанностей»; «Соединение всех религий. Это принятие антихриста»; «Антирелигиозная литература на прилавке – выпущенная свора борзых, чтоб люди не подходили к Истине»; «Не загоняйте христианство в музей, оно должно быть в жизни»; «В церкви один человек может выражать мнение Церкви, и множество – ложь»; «С Богом и поражение окажется Победой», «Настолько все уничтожили и опустошили, что начинать дело должны единицы»; «Человека может понять только Бог; оттого Он и сошел на землю, что понимает Человека»; «Человек разворачивается в вечности, и сиюминутный суд – ложь»; «Все, что посылается нам, – это по нашим силам»; «Мечтатели, особенно из правителей, бывают самыми жестокими людьми, ибо они идут не от жизни, а от себя, эгоисты... Не случайно Церковь может избавить нас от праздномечтания». И т.д.

Из этих выписок видно, сколь богат духовный, житейский опыт их автора, как обогащают его духовные заметы читателя. Но если даже и у светского писателя истинная образованность не в многознании, а в преломлении знаний в слово, в дело, влияющее на общественное сознание, то тем более действенно должно быть все то, что говорит, что пишет священник, ибо христианство – это не учение, а жизнь. И здесь, не в монашеском уединении, а в миру, священнику потребна не одна созерцательность, но и та, главным образом, готовность на действие, без которого всякому даже и глубоко искреннему слову грозит морализаторская пустота.

У всех у нас в памяти слова Спасителя о том, чтобы мы заранее не думали, что ответить, что сказать в трудную минуту нашим врагам. Дух Святой поможет нам сказать эти слова, внушит, что надо делать. Но по слабости своей страшась этих минут, человек невольно в сознании, так сказать, репетирует поединок, стремясь предугадать свое положение. Те годы (шестидесятые – семидесятые), которые выпали на проповедническую деятельность о. Димитрия, были при казавшейся «застойности» весьма напряженными в идеологической борьбе, происходившей не на поверхности общественной жизни, а в подспудном ее течении. Официальная коммунистическая идеология находилась в явном кризисе, не в силах выставить что-либо творческое, живое, способное воздействовать на общество, массы, противопоставить что-то реальное, жизненное западной пропаганде. Подавляемое десятилетиями марксистским интернационализмом – космополитизмом, русское национальное самосознание впервые дало о себе явственно знать во второй половине шестидесятых годов в журнале «Молодая гвардия», редактируемом тогда Анатолием Васильевичем Никоновым. За свою патриотическую направленность журнал подвергался беспрерывной травле со стороны как партийной печати, так и леволиберальных изданий, и дело кончилось снятием декабре 1970 года) Никонова с поста главного редактора «Молодой гвардии». Другое направление представлял журнал «Новый мир» (главный редактор А. Т. Твардовский) преимущественно с либерально-интеллигентской, «демократической» тенденцией, глубоко чуждой традиционным духовным ценностям русской культуры.

Вирус либерализма, активизировавшийся в хрущевскую «оттепель», проникал в поры того узкого интеллигентского общества, именуемого «диссидентством», которое не имело бы серьезного значения без поддержки и поощрения Запада, без их «Голосов Америки», «Свобод», «Свободных Европ», «Немецких волн», «Би-би-си» и прочего. Концентрацией диссидентства стала распропагандированная на весь мир деятельность Александра Солженицына, у которого литература сделалась орудием фанатичной ненависти к «империи зла», создав в глазах Запада зловещий «имидж» нашей стране.

Но не только в светской, но и в духовной среде появились свои знаменитые диссиденты, более, пожалуй, чем иные гражданские начиненные экстремизмом, вроде пресловутого «отца» Глеба Якунина (который с течением времени достиг таких высот бесовства в своей «демократической» злобе против России, Русской Православной Церкви, что был лишен наконец церковного сана).

Такова была социально-духовная атмосфера, в которой проповедовал о. Димитрий. Обличал он то, что сам называл безбожием, но в атеистическом государстве такие обличения невольно становятся политикой, принимают политический характер. И это невольно вызывало в нем опасения за свою судьбу. В книге «Премудростию вонмем» не раз говорится, что христианин должен преодолевать в себе малодушие, трусость. «Последователь Христа должен быть смел»; «Самая главная добродетель при со-временном положении – смелость и дерзание!»; «В России властвует и побеждает Крест. Трусливым здесь делать нечего. Здесь делателями становятся только мужественные»; «Грустно... У нас смелости часто хватает только до первых испытаний... И еще более грустно то, что, когда не выдерживают испытаний, начинают искать оправданий своему поступку. Это, мол, ради смирения, ради послушания... Как мы запуганы!» И т. д.

И вот для самого о. Димитрия настал «страшный час испытаний». В январе 1980 года он был арестован и доставлен на Лубянку. О том, как проходили допросы, о своих разговорах со следователем Димитрий Сергеевич рассказал в своих воспоминаниях «Исповедь через позор». Ему вменялось в вину, что проповеди его, влияние на окружающих носят антисоветский характер, на что арестованный неизменно отвечал, что он борется не, с советской властью, не с государством, а с безбожием началом всех зол. На это следовало обвинение, что поскольку советское государство атеистическое, то борьба против атеизма, безбожия есть антигосударственная деятельность. Драматический конец этой лубянковской истории стал для о. Димитрия, может быть, страшнее всего того, что он пережил до этого в лагерях (в которые дважды попадал за свои религиозные убеждения). Через полтора месяца после ареста он выступил по телевидению с осуждением своих действий, выходящих за пределы церковного служения, справедливо оцененных, по его признанию, властями как антисоветские. Для многих из тех, кто был солидарен, духовно близок с ним, кто заинтересованно ждал результата следствия по его делу (о котором спекулятивно шумели в эфире разные зарубежные «голоса» и «волны»), – для них публичное самоосуждение священника было как удар грома среди ясного неба. Один известный ученый рассказывал мне, как он был поражен, слушая по телевидению отца Димитрия, в защиту которого он подписал обращение «К христианам всего мира». С тех пор этот ученый не может даже слышать имя разочаровавшего его священника, а сам Димитрий Сергеевич поведал мне, как однажды, на публичном вечере, сидя рядом на сцене с этим ученым, он попытался было объясниться, но услышал в ответ: «Нам не о чем с вами говорить».

Для самого о. Димитрия повинность перед властями была не просто воздаянием «Кесарю – Кесарево». Это было то, что он вскоре ощутил, осознал как позор, потрясший его душевно. От него отвернулись многие из тех верующих, которые прежде считали его духовным отцом. К нему шли письма, обвинявшие его в отступничестве. Раздавались угрожающие телефонные звонки. Осложнились временно отношения даже с сыном. Но были и сочувственные письма, с пониманием происшедшего, с выражением доверия к нему. И хотя священник остался неколебимо верным тому, что в Евангелии названо «Богу – Богово», возможность истолкования его поступка как соблазна отступничества была мучительной для него.

Только религиозный человек может глубоко переживать обрушившийся на него позор. Как сказано в древнерусском памятнике: «Что ради... людем мя даша на позор» («Житие Серапиона Новгородского»).

Всегда, во все времена величайшим позором считались предательство, измена Родине, бегство в стан ее врагов. И никогда еще это предательство не ставилось в величайшую заслугу, как во времена диссидентства в нашей стране. Беглецы поступали на содержание цеэрушных «Свобод», клевеща на покинутую страну, ее историю, народ. Как раковые метастазы, внедрились в высший партийный аппарат «агенты влияния», проводя политику враждебных государств, являясь их шпионами. Впрочем, пожалуй, неточно говорить об «измене Родине», для этих агентов «эта страна» никогда не была родиной, а ненавистной Россией, подлежащей уничтожению. Агентурная сеть зашла так далеко, что захватила всю верхушку власти, в чем признаются ныне («входили в Политбюро, чтобы разлагать империю») бывшие партократы, а теперь президенты «независимых государств» на месте разрушенного Советского Союза.

ЦРУ действовало превосходно, внедряя мощную «пятую колонну» в нашей стране и так же умело через эту колонну дезориентируя здешнее население, создавая у него путем назойливого нагнетания в советской прессе гротескной опасности вездесущего ЦРУ карикатурное представление о нем. Вспоминаю, как студент моего семинара в Литературном институте, с Кавказа, написал рассказ о своем земляке-бухгалтере, который, выведенный из себя манией мнимого цеэрушного преследования, сходит с ума. Многие тогда (еще до «перестройки») и воспринимали так, довольно комично, это «пресловутое» ЦРУ. Выходило, что страшилище, комбинат пыток и смерти – это КГБ, а ЦРУ – невинное демократическое заведение (как будто и не оттуда идут всемирные кровавые разборки с неугодными правительствами и целыми народами).

Но КГБ было уже «не то», не зловещее ЧК Дзержинского, не НКВД Ягоды, не бериевское ведомство. Во главе КГБ стоял Андропов. Недавно в газетах где-то промелькнули слова его сына, что отец ненавидел коммунизм. Но, пожалуй, больше ненавидел Андропов Россию, русских (сразу же, с приходом к власти, в докладе об очередной годовщине Октября, он повторил слова о России как «тюрьме народов», презрительно именовал русских патриотов «русистами»). Но в КГБ, как и везде в стране, в партийных, государственных, культурных и прочих учреждениях, не все было «однозначно» (говоря еврейским жаргоном), сквозь «интернационализм» уже виделось русское. жаргоном), сквозь «интернационализм» уже виделось русское. Этого-то больше всего и боялись враги России. И в КГБ были кадры патриотов (типа Л. Шебаршина, шефа разведки), которые искренне, верно служили делу государственной безопасности. Насколько КГБ было серьезной преградой на пути разрушения нашего государства, показали дальнейшие события, неутоляемая ненависть «демократов» к этому «монстру», пятикратное костоломное «реформирование» бывшего КГБ Ельциным, разгромившим его разведывательные, мирового класса, службы, оставившим государство открытым для всеобщего шпионажа.

Бывший шеф разведки в КГБ Л. Шебаршин в своей книге «Рука Москвы» (М., 1992) приводит высказывание Сталина о разведке (на заседании Комиссии по реорганизации разведывательной и контрразведывательной служб МГБ СССР в ноябре 1952 года): «Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств – это будет ненадежный агент». Этот же патриотический принцип постепенно все более входил в сознание «русской части» КГБ, и с ним таким русофобам, как Андропов, нельзя было не считаться. Не могло же эволюционизирующее государство все время опираться на урицких, аграновых, лацисов, кедровых и прочих «интернационалистов». Повторим: не случайно до сих пор у «демократов» такая неостывающая ненависть к КГБ, не случайно они своим пятикратным погромом («реформированием») стремятся добить кадры, верные не им, временщикам, а государству. Опорой для нынешних правителей в «этой стране» стало ЦРУ, с тех пор как с его помощью они совершили государственный переворот в августе 1991 года (об этом совершенно откровенно спустя несколько дней сообщили «Известия»). Не таясь, совместно орудуют против России цеэрушники и здешние «демократические» щелкоперы (по телевидению о войне в Чечне с клеветой на русских солдат выпевают дуэтом – корреспонденты «Комсомольской правды» и радио «Свобода»).

Вышесказанное помогает мне лучше понять то, что произошло с Димитрием Сергеевичем Дудко, когда он был арестован и оказался в Лефортове. У священника одно оружие, вернее – защита в таком положении, – духовное слово. Но все дело в том, как оно отзовется. Следователь был из русских, почти тезка арестованного – Владимир Сергеевич. Всякий раз, приходя на допрос, отец Димитрий осенял его крестным знамением, благословлял, и следователь не протестовал, как бы не обращая на это внимания. (О чем-то подобном, о такого рода профессиональном долге рассказывал мне известный хирург Федор Григорьевич Углов: в свое время будучи в Минске и явившись с визитом вежливости к первому секретарю КП Белоруссии Машерову, в его кабинет, он первым делом попросил его раздеться, дабы послушать, проверить его здоровье, на что не получил отказа. В таких случаях всегда интересна реакция тех, кто становится предметом такого внимания.)

Это уже знак времени, когда следователь КГБ не пресекает благословения священника. Попробовал бы какой-нибудь батюшка перекрестить своего следователя при Ягоде – тотчас бы угодил в карцер. Допрос Димитрия Сергеевича напоминает иногда застольный диспут двух русских людей. Конечно, следователь не такой уж простак, цель у него прямая и непреклонная – добиться нужного признания, поставить точку в «деле», но отнюдь не во вред себе, своему служебному положению. Но факт тот, что о. Димитрий за время своего пребывания в Лефортове полюбил чекистов, по собственному его признанию. Видимо, это и было одной из причин того, что он пошел на признание своей вины и на выступление по телевидению.

Все это, однако, оставило в нем глубокую душевную травму и стало «Исповедью через позор». В сочинении под этим названием говорится о многом: о ходе следствия, о мыслях, чувствах, воспоминаниях арестованного, уже дважды отсидевшего в свое время за свои убеждения в лагерях, с пронзительной тоской думающего о своих родных – жене, сыне и дочке, с которыми его может разлучить приговор; приводится множество писем разных людей – и тех, кто осуждает его за примирение, и тех, кто по-прежнему верит ему, считает своим духовным отцом. Большую часть сочинения составляют рассуждения автора, которые можно назвать богословским оправданием его гражданского отступничества (путь в глубину христианского смирения – как высшее духовное мужество).

И все-таки остается некое саднящее чувство в его исповеди, какая-то неутоленная боль. О. Димитрий признает, что он проявил слабость, оказался немощным, и за это его многие ненавидят, отступились от него. И здесь неподдельный вопль исторгается из души человека, который еще вчера призывал к смелости, обличал слабость: да, я слаб, не оправдал ваших надежд, но за что вы меня так ненавидите, ведь я такой же, как вы, которых я, понимая немощь людскую, прощал, почему же вы, как христиане, не можете простить меня?!

***

Года четыре тому назад в Италии проходила конференция на тему: религия и культура. Один из наших писателей, говоря о Русской Православной Церкви, начал укорять ее служителей за пассивность, за равнодушие к социальным проблемам и т. п. «Вы должны...» Тут выступил молодой епископ и с университетским задором (он окончил МГУ) вопросил: «Почему вы, а не мы? Церковь – это мы все». На это трудно что-то возразить. Речь не идет, конечно, о Церкви как о Теле Христовом, с ее Литургией, Евхаристией, соединяющей нас через причастие с Христом, вечной жизнью; речь идет о той «земной» Церкви, которая, увы, не изолирована наглухо от мирской грешной жизни и не может не жить «здешними», в том числе и социальными интересами людей.

Уже после пережитого «позора», спустя четырнадцать лет, о. Димитрий Дудко выпустил новую книгу «На скрещеньи дорог» (1994), в которой много нового в сравнении с книгой «Премудростию вонмем» (вышла в 1980-м). Во-первых, богатый материал по исповедям верующих. Вот уж поистине где боли и болячки, немощи людские «повапленные гробы» духовные. Погружаясь в эту «мерзость запустения», священнику трудно взлетать в поднебесье, и все это надо понять, принять, простить, отпустить и т.д., чтобы в следующий раз слышать то же самое от тех же самых грешников. (Каждая исповедь – сюжет для психологического рассказа.) В то же время – трогательные истории при причастиях, когда в людях, как итог жизни, проявляется все лучшее, выстраданное, покаянное. Истории, связанные с крещением. Отец Димитрий Дудко крестил, можно сказать, бесчисленное количество людей, и не только младенцев, но и великовозрастных дядей, в том числе так называемых «знаменитых». У него крестятся, причащаются писатели, ученые, офицеры, партработники, чекисты и т.д. (заметьте, еще в то, «доперестроечное», время). Особенно много Крестящихся евреев, отношение к которым у автора двоякое: он всегда помнит, что они потомки богоизбранного народа и в то же время тех иудеев, которые не приняли Христа, распяли Его. У него есть такое любопытное наблюдение: «Я задумываюсь над судьбой еврейского народа. Даже в лучшие времена это народ-мученик. В школе смеются над еврейскими детьми, в учреждениях глухо ненавидят, обвиняют во всех тяжких грехах, не хотят понять даже их самые добрые чувства. И, несмотря на такие мучения, среди них нет святых. Выходит, что их способности уходят только на земное устройство. Здесь есть над чем задуматься».

Недавно о. Димитрий Дудко поведал мне, как он крестил одного нынешнего шумного политического активиста и как тот, встретив его в общественном месте, на ходу осведомился: «Деньги получили?» (То есть по таксе деньги для церкви.)

О. Димитрий Дудко очень деликатно обходится со своими духовными чадами из числа крестившихся евреев, но ведь многие из этих чад весьма далеки от христианского делания и в нынешнее смутное время считают удобнее для себя перебегать в воинство сатанинское (о чем свидетельствуют их подписи под злобными текстами, провоцирующими власти на кровавые действия, подобные 3 октября 1993 года).

Справедливости ради следует сказать, что не очень воодушевляют постоянные заверения о. Димитрия Дудко о богоносности русского народа, о его призвании сказать миру новое слово. То, что называется «всечеловеческой отзывчивостью» (со слов Достоевского) русского народа, обернулось весьма плачевным результатом для него, ненавистью к нему во всех бывших республиках как к «оккупанту», виновнику всех тамошних бед, преследованиями, расистскими законами против оставшихся там русских. Пора понять «старшему брату», что сама история рода человеческого началась с братоубийства (Каин убил брата Авеля), и наивно рассчитывать на безраздельную любовь к себе «нацбратьев». Они (вроде прибалтийских «государств») весьма злопамятны, мстительны за прошлые, пусть воображаемые, обиды к большему народу, и надо надеяться больше на свою силу, нежели на сентиментальную «дружбу народов». Времена Ольгерда и Гедимина, участвовавших в созидании православной Руси, давно кончились, и нынешние ландсберги (сы) уже не удовольствуются отторжением Прибалтики (исконно русских, еще до Ивана Грозного, земель) от России, а нагло науськивают на нее, с целью расчленения, других нацменов (вроде Дудаева, проходившего в свое время военную службу в Прибалтике и там попавшего под националистическую обработку).

Считаются только с силой, и, когда она ослабевает, – поднимают голову кому не лень. Россия ослабла, и внутри ее уже видны территориальные взаимные отчуждения. В июне текущего года в Якутию выезжала большая группа русских писателей (на пленум СП России). Осталось впечатление, что это уже «независимое государство». Приставленный к нам зампремьера официально объявил нам, что государственным языком («Как везде», – добавил он) будет только один язык – якутский, а на вопрос В. Распутина – не приведет ли это к конфликту, ибо большинство населения в Якутии – русские, он ответил, что со свертыванием предприятий (где работают в основном русские) и с увеличением рождаемости в улусах (где проживают в основном якуты) соотношение населения изменится в пользу якутов, и, таким образом, правомерно государственным языком будет только один язык – якутский. Здесь же мы узнали, что из семи министров республики – все якуты (как и премьер с замом). Свозили нас в так называемую канадскую деревню (построенную канадцами), где якутских детей учат музыке, на их концерте звучала модная американская музыка и ни одного произведения русской классики. Но больше всего, пожалуй, меня поразили слова главы администрации одного улуса, учителя школы по профессии, эдакого жизнерадостного здоровяка: «Нам, якутам, насильно навязали Православие». Перед этим в самом Якутске, в театрализованной юрте, шетольски разодетый под шамана актер показал нам у горящего камина ритуальное представление: заклинание огня, с долгим бормотанием, воздеванием рук к огненным языкам, с бросанием в огонь какой-то трескучей пакли и т.д. Есть в этом своя поэтическая зрелищность. Но неужели «возврат» от Христа к этим «духам огня» и есть то «национальное возрождение», о котором так много сейчас говорят в той же Якутии.

В книге о. Димитрия Дудко «На скрещеньи дорог» есть такие слова о молящейся в храме старухе: «Вдруг мне бросилась в глаза ее рука, сложенная в крестное знамение: были правильно сложены пальцы, напряжены, она все время их так держала. «Человек не выпускает оружие из рук, – подумал я. –значит, воин». Но кто – старуха! Такими воинами должны быть все, каждый в своем деле. Но мы расслаблены, безвольны и, малодушные, лживые в миру, вносим и в церковную ограду, в самый храм свои мелкие житейские страсти, заражая ими окружающих».

Действительно, Церковь – это мы все. Болезнь народа – это и болезнь Церкви. В духовной драме о. Димитрия Дудко, в его «позоре» выразилось духовное состояние самого народа.

От каждого из нас зависит – будет ли духовное поле нашей жизни здоровым, притягательным, от этого же зависит и будущее Церкви (если только не надеяться на чудо, на милость Божию).

Вроде бы дарованное «демократами» послабление Русской Православной Церкви (при одновременном поощрении разгула сект, сатанизма в стране) на деле смахивает на кощунство. Недавно в Костроме одна пенсионерка, рассказывая мне (по дороге к Ипатьевскому монастырю) о невыносимой жизни – своей и дочери с семьей, – при раздавшихся звуках колоколов промолвила: «Теперь на весь город звонят. Под колокольный звон народ вымирает».

И могут ли иерархи ограничиваться молением о «властех наших», если эти власти – убийцы миллионов людей?!

* * *

На протяжении своей тысячелетней истории Русская Православная Церковь не раз подвергалась опасности со стороны враждебных ей сил и всегда выходила из борьбы с ними окреп-шей, более деятельной. Такой смертельной опасностью для Православия была «ересь жидовствующих» в XV веке, о чем свидетельствует недавно вышедшая книга преподобного Иосифа Волоцкого «Просветитель» – собрание его шестнадцати «Слов», обличающих еретиков.

Игумена Волоколамского монастыря Иосифа Волоцкого в популярных учебниках обычно характеризуют только как защитника монастырских владений, как эдакого матерого стяжателя, противопоставляя ему нестяжателя, Нила Сорского. Этот штамп далек от истины. Оба они, признанные Церковью святыми, одинаково ревностно хранили чистоту православной веры, а Иосиф Волоцкий, помимо молитвенного, человеколюбивого подвига (он всегда приходил на помощь крестьянам, кормил массу людей в голодное время), совершил еще великий подвиг национально-государственный, сокрушив гидру «жидовствующих». Да, это была уже гидра – после того как занесенная евреем Схарием (Захарием) в Новгород ересь перекинулась в Москву, в другие места русской земли. Жидовством соблазнялись попы, дьяконы, простой люд, приверженцами его были митрополит, окружение великого князя Ивана III, и сам он первое время испытывал влияние еретиков. Что они проповедовали? Христос для них был не Богочеловек, а пророк, как Моисей; они отвергали Троицу, церковные Таинства, поклонение иконам и святым, не признавали церковной иерархии, монашества. Это было кощунственное посягательство на святыни, дарованные христианам самим Божественным откровением, подрыв догматических основ церковной жизни, организационного устройства Церкви. Все это вело к разрушению Церкви, к гибели православной России, к ее закабалению иудейством наподобие Хазарии.

На непримиримую борьбу с жидовствующими поднялись Иосиф Волоцкий и новгородский архиепископ Геннадий, которого Иосиф называл «светильником своего времени». В своем «Слове об осуждении еретиков» преподобный Иосиф ссылается на отца Церкви Иоанна Златоуста, призывавшего пастырей ревностно защищать паству от хищников-еретиков. «Ведь так поступают и пастухи: до тех пор, пока дикие звери не доставляют им забот, расположившись под дубом или под кедром, играют они на дудке, позволяя всякой овце пастись на воле. Но как только заметят они, что приближается волк, тотчас, отбросив дудку, хватают пращу и, забыв о свирели, вооружаются дрекольем и каменьями, – встав впереди стада и издавая угрожающие звуки, зачастую еще до нападения отгоняют они зверей. Точно так и нам, пастырям и учителям, пасущим Христово стадо, следует поступать, если увидят они проклятых еретиков, более коварных, чем все волки, стремящихся погубить Христово стадо и растлить его еретическим иудейским вероучением, следует им тогда выказать ревность и старание, чтобы ни одна овца стада Христова не была похищена дикими зверьми».

С такой же бдительностью и решительностью охранял стадо Христово от еретиков и сам Иосиф; вместе с архиепископом Геннадием. Они закончили многолетнюю борьбу победой: на соборе, в 1504 году, ересь была осуждена и разгромлена.

Но и после этого, вплоть до наших дней, эта ересь находила и находит своих сторонников и «сочувствователей», в том числе и среди определенных историков, ученых. В учебнике для студентов-филологов В. Кускова «История древнерусской литературы» с пиететом цитируется книга Я. Лурье «Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV — начала XVI века». «Добиваясь от правительства Ивана III решительных мер против еретиков, Иосиф выдвинул противнику свое обвинение в «жидовстве». На самом деле новое еретическое движение... являлось в своей социальной основе типично городским антифеодальным движением». Оказывается, чепуха все, что писали о ереси русские историки, исследователи (даже и такой лояльный вроде бы на этот счет С. Соловьев в своей «Истории России»), никаких «жидовствующих», по Лурье, не было, а было «антифеодальное движение». (Гораздо уместнее было бы этот «классовый признак» обратить в довод именно боярского характера новгородского веча, которым заправляли не «черный люд», не «простая чадь», а бояре, крупные землевладельцы, сводившие на площади перед Софией своекорыстные счеты друг с другом с обычным во все «демократические» времена подкупом луженых глоток, то бишь «голосов». Но в наше время модно даже и в таких вечевых сборищах видеть «народоправство», «Новгородскую республику» – в пику «тоталитарной Московии», в которой Г. Федотов видел источник всех исторических зол в России, даже и при коммунистическом режиме.)

Тот же В. Кусков не устает пресмыкаться) перед тем же Я. Лурье: «Как убедительно показал Я. С. Лурье, формирование идеологии централизованного государства было связано не с Иосифом Волоцким, как это было принято считать ранее, а с деятельностью московского еретического кружка», с именем Курицына. Кто такой Курицын? Это был дьяк посольского приказа, одно время значился послом в Венгрии, вернувшись в Москву, возглавил общество еретиков, проводя их тайные собрания. Архиепископ Геннадий говорил о нем, что он «у еретиков главный печальник, а о государевой чести печали не имеет». И этот главарь жидовствующих, ненавистников Руси, ее государя, именуется идеологом Московского централизованного государства. На том лишь основании, что в ответе германскому послу Поппелю заявил от имени Ивана ІІ: «Мы Божиею Милостию Государи на своей земли изначала от первых своих прародителей и поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы». Дьяк передал послу слово государя, а нынешние доброхоты дьяка приписывают ему целую противоестественную его природе идеологию. Другой «исследователь», А. Хорошкевич, толкает дальше «открытие» своего ученого собрата: «В советской исторической литературе подчеркивалась роль Федора Курицына в формировании идеологии самодержавия. Как пишет Я. С. Лурье, идея национального единства нашла выражение в декларации Федора Курицына 1488 г. Он говорит Николаю Поппелю: «Мы, – речь шла от имени Ивана III, – Божиею Милостию Государи на своей земли изначала...» и т. д. На наших глазах рождается довольно комичное надувание «научных» пузырей с превращением Курицына в двуглавого орла.

Ныне, из глубины веков, в еще большем, чем прежде, величии – религиозно-духовном и гражданском – видится нам личность Иосифа Волоцкого. В древнем православном учении было такое понятие – «симфония власти» – о гармоничной взаимозависимости властей церковной и государственной, об их взаимной ответственности и дополняющих друг друга обязанностях, говоря языком священнослужителя. Будучи великим христианским подвижником, преп. Иосиф был и непреклонным защитником национальных государственных интересов Руси, и воли, являя собою редчайший образец алмазной крепости духа и воли. И такое соединение религиозной глубины и высот гражданского служения отличает всех наших святителей, церковных деятелей – от преподобного Сергия Радонежского, митрополита Московского Алексия, патриарха Гермогена до митрополита Московского Филарета, патриарха Тихона – до сегодняшнего митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна.

В недавно вышедшей книге «Православие и грядущие судьбы России» архиепископ Никон (широко известный до Октябрьского переворота 1917 года по своим выступлениям в церковном издании «Троицкое слово»), вдохновенно рисуя образ «священномученика за Отечество» патриарха Гермогена, пишет в полемике с теми, кто требует от церковных деятелей не вмешиваться в мирские дела: «Как это похоже на то, что и в наше смутное время говорят нам, пастырям Церкви, современные наши приспешники масонов и иудеев: не ваше дело вмешиваться в политику! Как будто любовь к отечеству – политика! Как будто охрана православной веры в России – политика! Святитель Гермоген не слушал тогдашних изменников...»

И нынешние приспешники темных сил, нынешние измен-ники хотели бы, чтобы пастыри Церкви под видом отказа от политики отвернулись бы от нашей истерзанной «демократией» Родины, от всего того, что грозит народу уничтожением, так же, как хотели бы, чтобы и народ, в свою очередь, отвернулся от Церкви. Их цель – вызвать в народе недоверие к церкви, подозрение, внести духовный разброд, раскол, обратить народ в «новых русских», для которых богом стал бы доллар, «желтый дьявол».

В религиозно-гражданском единении Церкви и народа – наше спасение.

1995 г.

Илл.: Михаил Лобанов