Журнальный вариант

Когда-то, в 1969 году, в журнале «Молодая гвардия» была опубликована моя статья «Боль творчества и словесное самодовольство», в которой речь шла о двух характерных явлениях в тогдашней литературе. Первое выражалось в сопереживании, в писательской чуткости к людскому горю и связывалось с именем В. Астафьева. Тогда Виктор Петрович был совсем не тот, каким стал в годы «перестройки», при режиме «демократов». В шестидесятые годы книги его задевали заветные струны читателей, взывая к состраданию наподобие той пронзительной реакции молодого сибиряка в повести «Где-то гремит война», захлестнутого горем многодетной тетки, получившей в войну похоронку на мужа. Другое явление представляло собою «экспериментаторство» В. Катаева, который в своей повести «Кубик» демонстрировал самодовольную словесную игру в изобретенный им «мовизм».

С тех пор прошло более трех десятилетий, и в жизни нашей произошли разительные перемены. С приходом в девяностые роды к власти «демократов» ограбленный, обездоленный народ оказался обреченным на вымирание. Ежегодно от геноцида русское население страны сокращается на миллион человек. И в этих условиях писатель В. Астафьев расписывал, насколько люди стали жить лучше, богаче и приводил пример, как много, бывая на кладбище, где похоронена его дочь, он видел дорогих иномарок, чего нельзя было увидеть раньше. И это писал автор, которому было так близко то, что переживает герой его книги шестидесятых годов: «Сейчас в нем пробудилась и заговорила российская жалость, та ни с чем не сравнимая жалость, которая много вредила русским людям, но и помогала сохранить душу, оставаться людьми».

Осенью 1989 года, один раз в каждую неделю сентября, я приходил в «Литературную газету», чтобы вычитать шедший в очередной номер свой материал в «Диалоге недели» с другим критиком. И в один из таких дней познакомился с писателем Леонидом Бородиным. Он только что был освобожден из места заключения, где провел много лет как политический диссидент, и в разговоре со мной вспомнил мою вышеназванную статью в «Молодой гвардии», стихи Бунина, которые приводились в ней. Стихи такие:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной...

Срок настанет – Господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я всё - вспомню только вот эти

Полевые цветы меж колосьев и трав –

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным коленям припав.

Ныне стихи эти воспринимаются как расхожие, но тогда, в 1969 году, в немыслимом, казалось, контексте тогдашнего комсомольского журнала, эти стихи могли действовать совсем иначе – своей, так сказать, контрастной времени религиозностью, все покрывающим Господним милосердием.

Есть изумительные слова о милосердии, сказанные великим французским математиком, физиком, духовным подвижником Паскалем. Он говорил о том, что все тела, звезды, земля не стоят самого ничтожного из умов, ибо он знает все это и самого себя, а тела не знают ничего. «Но все тела, вместе взятые, и все му умы, вместе взятые, и все, что они сотворили, не стоят обычного порыва милосердия – это явление несравненно более высокого порядка».

Милосердие составляет такую глубочайшую тайну бытия, что ее невозможно вытравить даже там, где ей, кажется, не должно быть места. Вот, например, Ницше, благо этот проповедник «нигилизма» костит «стадного человека» в Европе, его вырождение, лицемерную мораль, обличает «борзопишущих рабов демократического вкуса», видит в демократическом движении не только форму упадка политической организации, но и форму измельчания человека, низведение его «на степень посредственности и понижение его ценности» и т. д. Но при этом, ставя себя «по ту сторону добра и зла», возносясь на воображаемые высоты пророчества Заратустры с их претенциозной риторикой, он со своей «волей власти» во всем апологетизирует жестокость, воину, в «Антихристе» замахивается на христианство, кощунствует над Христом, вместо «умершего Бога» властелином мира объявляет сверхчеловека и т. д. Кстати, Паскаля он называет «жертвой христианства». И более всего ему, пожалуй, ненавистно сострадание к ближним, больным и обездоленным – вообще к простым смертным, не сверхчеловекам. Сам Ницше никакой, конечно, не сверхчеловек; этого играющего словами базельского филолога по-человечески жаль, когда читаешь его взвинченные тирады против нравственности, о своей несравненной мудрости, гениальности. И совсем уже забываешь о его презрении к нам, малым сим, проникаешься сочувствием к нему, когда читаешь о его пребывании в психиатрической клинике, куда он попадает из-за своей болезни – прогрессивного паралича (последствие сифилиса).

Вспоминаются гоголевские «Записки сумасшедшего», когда читаешь записи в истории болезни Ницше (от 1889 года):

«23 февраля. В последний раз я был Фридрихом Вильгельмом I»; «28 февраля. Улыбаясь, просит у врача: «Дайте мне немножко здоровья»; «27 апреля. Частые вспышки гнева»; «18 мая. Довольно часто испускает нечленораздельные крики»; «14 июня. Принимает привратника за Бисмарка»; «4 июля. Разбивает ста-кан, «чтобы забаррикадировать вход в комнату осколками стекла»»; «9 июля. Прыгает по-козлиному, гримасничает и выпячивает левое плечо»; «7 сентября. Почти всегда спит на полу у постели».

О «сверхчеловеке»-фюрере, принесшем людям, народам бездну зла, Сталин, узнавший о его самоубийстве, сказал: «Доигрался, подлец».

Как книжный «сверхчеловек», хотя и воинственный в своих химерах, Ницше тоже по-своему «доигрался», став жертвой антихристианских сил.

...Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь, как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку, как зверка,

Дразнить тебя придут…

                                     (Пушкин)

Среди афоризмов Ницше есть такой: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже будет смотреть в тебя». Так бездна европейского, без Бога, бытия, в которую так пристально вглядывался Ницше, в свою очередь тоже смотрела в него, породив чудовищные образы декаданса, «нигилизма».

Кажется, бездной зла смотрит на нас нынешняя «новая Россия», и невозможно отвести глаз от этого чудовища. Отбрасывается, как ненужная ветошь, все, что связано с человеческой моралью. От привычного в прежней нашей жизни «Помоги» – нынешнее «Убей бедного». Вот людоедское кредо одержимого русофобией Чубайса в передаче его преемника по Госкомимуществу Поливанова: «Ну и что из того, что народ не приспособлен к реформам, вымирает? Ну и пусть вымрет сорок миллионов. Русские бабы еще нарожают».

Утверждающийся в нашей стране тип «экспансиониста», попирающего все моральные нормы, угрожает самой основе русского национального призвания. Если сила может, по Евангелию, в немощи совершаться, то и кажущаяся слабостью в это оголтелое время наша русская способность к состраданию тоже может заключать в себе положительную силу. Ведь слишком велика отмеченная еще Паскалем тайна милосердия, чтобы считать ее по нынешней цене фикцией. Русская литература, как выражение национального духа, сознания чутка к этой высшей категории бытия. И здесь прежде всего мы называем Пушкина.

Не так давно вышла книга В. Н. Катасонова «Хождение по водам». Религиозно-нравственный смысл «Капитанской дочки» А. С. Пушкина». Автор видит главное содержание повести в истории взаимоотношений Гринева и Пугачева. Разбирая встречи, диалоги героев, он заключает, как в их отношении «смешиваются все устоявшиеся понятия». Стоящие в разных станах люди помогают друг другу, один спасает другого. «Пожарище крестьянской войны, беспощадно заглатывающее каждый день сотни и сотни жизней, – как будто и не касается совсем наших героев, которые на самом деле, суть явные и сознательные участники этой национальной распри. Что происходит?» И автор для понимания этого обращается к евангельскому образу: хождение по водам. Как при хождении по водам Христа «преодолеваются физические законы мира, так и здесь, в странной истории отношений офицера Гринева и самозванца Пугачева, от-меняются законы социальные, законы разделения и вражды». По словам автора, «Капитанская дочка» настолько проникнута духом милосердия, что ее можно было бы назвать «повестью о милосердии». И эта кардинальная христианская ценность, глубоко осознанная, гениально изображенная Пушкиным, «занимает центральное положение в русской культуре».

И в народе нашем, несмотря ни на что, продолжает жить чувство милосердия. Остался в моей памяти один давний случай. Позвонил мне как-то известный литературовед Леонид Иванович Тимофеев и попросил меня как члена приемной комиссии Союза писателей РСФСР поддержать одного критика, живущего в провинции. При этом он заметил, что у этого провинциала с детства парализованы ноги. Сам Леонид Иванович был точно в таком же положении, он двигался, волоча на костылях массивное тело с набрякшими от напряжения кистями рук, с мучительным иногда выражением лица. Трогательно было то, что провинциал обратился к Леониду Ивановичу, видимо, не только как к известному литературоведу, но и как к старшему собрату по недугу, который лучше, чем кто-нибудь другой, поймет его и посочувствует ему. Так и в народе знают, где можно найти понимание и поддержку.

Живет на моей родине на Рязанщине, в Спас-Клепиках, интересный человек Евгений Поликарпович Кочетков. Полковник, начальник районной милиции, признанный одним из лучших в стране работников в своем деле. Он страстно любит природу, снимает любительские фильмы о Мещерском крае, часами готов сторожить и выжидать, чтобы заснять удивительный момент из жизни зверюшек, птиц, движения весенней воды. Как-то он сказал мне: «Что такое счастье? Любовь проходит. А когда подумаешь, что у матери было уже четверо детей и больше могло не быть, а вот ты родился пятым – увидел мир, все чудеса в нем – вот это счастье!»

Он же рассказал мне о нашем земляке, которого я хорошо знал, – бывшем директоре местной ватной фабрики Сергее Рощине. В последние годы жизни его постигло горе: ему отняли обе ноги. И он говорил: «Разве главное, что нет ног? Главное, я вижу божий мир». Сергей Рощин был «калганник» – так у нас в Мещере называют староверов.

***

О, как мы, пишущая братия, легко обольщаемся своим «высоким призванием», готовы поверить нелепому изречению, что капля чернил талантливого писателя равна капле крови мученика. Тешимся своей мнимой известностью, чуть ли не учительством, даже не задумываясь, как все ничтожно перед истинной целью жизни, доступной многим из тех, кого называют «простыми людьми». Не так давно один известный писатель в своей статье назвал ряд писателей старшего поколения (в том числе и меня), которым по возрасту их дано свидетельствовать о героическом прошлом государства. А после этого пожилая верующая женщина сказала мне, что иному человеку долголетие дается для того, чтобы он успел здесь, на земле, избавиться от грехов, прийти к покаянию. И вот при этих двух измерениях долголетия чувствуешь, как второе покрывает, поглощает первое, каким бы важным оно ни было, и сознание, душа остается наедине с вечностью.

Господи, нет предела милосердию Твоему! Ты сохранил мне жизнь на войне, в болезни, дал мне долголетие, и чем я ответил Тебе? Ты знаешь все мои грехи и сохраняешь милость Твою ко мне. Прости мне слабость мою и греховность. Ты же знаешь, как я верую, что если есть во мне что-то доброе, способное к добру, то это не мое,. Ты дал мне, как и те неисчислимые дары Благодати, которые по великому милосердию Твоему проливаются на нас, на Твои, Господи, творения.

Конец октября 2002 г.

Илл.: М. Лобанов