С этой точки зрения отношения к догматическому христианству Платонов рассматривает в пьесе «Шарманка» идею о замещении бюрократом пролетария. Историософскую проблематику в пьесе эксплицирует сюжетная линия, представленная образами датского профессора-пищевика Стерветсена и его дочери Серены. В их лицах представлена европейская интеллигенция, переживающая глубокий кризис своих гуманистических идеалов. Стерветсен полагает, что, дабы вести общество по пути прогресса, интеллигенции необходимы новые силы. В обмен на технические достижения он хочет приобрести «ударную душу СССР» или, по-другому, «надстройку», т.е. идею, которая вызывает в советских людях трудовой энтузиазм. Между тем в вопросе о «надстройке» Стерветсен и Серена сталкиваются с двумя точками зрения – бюрократа Щоева, заведующего кооперативной системы, и «пешего большевика» изобретателя Алёши. С образом Щоева Платонов связывает коннотации, которые детализируют сложные отношения бюрократии и христианства, вкратце обозначенные в теории Шмакова, и открывают её сущность.

Щоев набивает цену запрашиваемой Стерветсеном «надстройки», мотивируя это тем, что в Европе нет «подходящей международной личности»; на эту роль не годится даже Папа Римский, глава всемирной христианской церкви: «…Это жалкий оппортунист-схематик. (Задумчиво.) Схематик! Гнусный упрощенец линии Иисуса Христа, и больше нет ничего» [1, с. 97]. Эти слова создают впечатление, что Щоев как раз и есть тот, кто правильно держит некую «линию Христа». И это впечатление отнюдь не беспочвенно. Заведующий кооперативной системой воображает себя призванным облагодетельствовать советский народ; неудобства, которые он претерпевает на посту народного кормильца, ему представляются подобными страданиям Христа на Голгофе. Неожиданное появление птицы и рыбы в коопсистеме обнаруживает неспособность Щоева к работе по заготовке пищевых продуктов, и в этот момент он вдруг восклицает: «Боже мой, боже мой… За что ты оставил меня на этом посту?! Лучше б я перегибщиком был и жил теперь на покое!» [1, с. 77].

В сцене продажи «надстройки» Стерветсену щоевское держание «линии Христа» достигает апогея. Сообразив, что под «настройкой» Щоев понимает «бумагу» (директивы и указания), Алёша предлагает заведующему коопсистемой продать самого себя: он «самый чёткий человек в районе», потому что вся «надстройка» находится в нём. Как ни странно, Щоев оказывается готов такому повороту дела: «Да пожалуй что!.. Я ведь всё время чувствую что-то величайшее, только говорю не то. / <…>. / Не то и правда, Евсей, – продать свою душу ради Эсесер?! Эх, погублю я себя для социализма – пускай он доволен будет, пускай меня малолетние помнят!.. Эх, Евсей, охота мне погибнуть – заплачет надо мною тогда весь международный пролетариат!.. Печальная музыка раздастся во всей Европе и в прочем мире... Съест ведь стерва-буржуазия душу пролетария за валюту» [1, с. 100]. Евсей, заместитель Щоева, отговаривает его: «…Игнат Никанорыч как наша возглавляющая надстройка должен остаться в Эсесере», так как без него «весь Эсесер останется… круглой сиротой» [1, с. 100]; однако доводы Евсея лишь подтверждают щоевское понимание бюрократической деятельности как следования Христову подвигу.

Между тем представление заведующего коопсистемой о правильном держании бюрократией «линии Христа» выступает у Платонова альтернативой пролетарской позиции. В контексте разговора о душе-«надстройке» у Алёши возникает идея пролетарского дирижабля. Но дирижабли есть и в Европе, замечает Серена. Алёша Настаивает на своём: Серена не может понять его идею, так как она «буржуйка» и «единоличница» – человек, у которого нет души. Эту связь – души и дирижабля – показывает Алёшина заветная мечта: «Я люблю больше всего дирижабль. Я всё думаю, как он взойдёт над всей бедной землей, как заплачут все колхозники вверх лицом и я дам ревущую силу в моторы, весь в слезах классовой радости. Мы полетим против ветра надо всеми океанами, и мировой капитал сильно загорюет над летящими массами, под громадным туловищем науки и техники!.. / <…>. / …у нас будет дирижабль. Он пойдёт над неимущим земным шаром, над Третьим интернационалом, он спустится, и его потрогают руки всемирного пролетариата…» [1, с. 89–90].

Можно заметить, что в подтексте Алёшиной картины содержится изложенная в Евангелии от Иоанна история ап. Фомы. Приняв телесные мучения на кресте и умерев, Христос воскресает. Он приходит к дому, где собрались его ученики, и показывает им свои раны. Затем Спаситель обратился к ним с речью: «…как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас». «Сказав это, дунул, и говорит им: примите Духа Святого. / Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». Фома в этот момент отсутствовал и, когда узнал о воскресении учителя, отказался верить; сказал, что поверит только тогда, когда увидит на руках Спасителя раны от гвоздей и вложит в них свой перст. Христос явился ему, дабы он не оставался неверующим, и Фома уверовал (Ин 20:19–28). Как видим, Платонов вкладывает в образ Алёши коннотации, отсылающие к идее апостольского служения, которую выражает переход Святого Духа от Христа на его учеников. То есть евангельский подтекст позволяет рассматривать образ платоновского «пешего большевика» как выражение антропологической модели Бога (Христа). Алёша видит в пролетарском дирижабле вещь, заключающую в себе его «силу совершенной жизни», силу, которую он, следуя Христу, рассеивает в мире.

Библиографический список

1. Платонов А.П. Шарманка // Платонов А.П. Ноев ковчег: Пьесы. – М., 2006.

Илл.: А. Платонов