[i]    Статья «Перечитывая «Тихий Дон»»  публикуется впервые по автографу.

     В рабочих материалах последней автобиографической книги Лобанова «Убеждение» была запись: ««Тихий Дон» и Православие <...>». На общей папке статей (к основополагающей статье «Убеждение») рукою Лобанова написано: «1. Тихий Дон Шолохова. 2. Происхождение мастера Платонова 3. Жалость в  русской литературе, в моей жизни».  — 

[ii]   В другой рукописной редакции  далее был  рассказ о встрече Лобанова с автором «Тихого Дона»: «Приведу из моих воспоминаний фрагмент, может быть, наиболее характерный для моего тогдашнего восприятия любимого писателя.

        «Казалось, я ничего не видел и не замечал кроме этого, знакомого по портретам лица, поразившего меня своим немного стеснительным, застенчивым выражением. За столом продолжался прерванный нашим приходом разговор Шолохова с соседом, как я понял, с земляком-казаком. Говорили они о чем-то хорошо известном тому и другому, казак «шутковал», рассказывая историю, случившуюся со станичником, Шолохов слушал, наклонив голову, улыбаясь, подзадоривая рассказчика вопросами. Официантка принесла на подносе тарелки с бутылками, но мне было не до угощения. Сам Шолохов ничего не ел, изредка потягивая шампанское из фужера, перебрасывался шутками с местным писателем  Никулиным: оба называли друг друга «Мишами», старший по возрасту Никулин, у которого была какая-то история с белыми в гражданскую войну, держался независимо, ответил громким смехом на дружеский намек Михаила Александровича на его прошлое.

        Когда Шолохов говорил, он делал перед собою руками характерные жесты, как будто лепил слова. Я знал, что дед писателя выехал на Дон из наших рязанских мест, и сказал, что мы, рязанцы, считаем его, Михаила Александровича, своим земляком.

        — Я казак, — отвечал Шолохов.

      Разговор за столом большей частью был «донской», завеселевший шолоховский земляк не держался норм в казацких выражениях, раз и Шолохов употребил крепкое словцо, но сказано это было не вульгарно, не пошло, а с каким-то сдержанным изяществом. Вступать в «казацкий» разговор, в присутствии Шолохова, мне было трудно, сидя рядом с ним, я изредка, выбирая момент, задавал ему вопросы. Тогда я увлекался романом Леонида Леонова «Русский лес», и мне было интересно знать отношение Шолохова к писателю. Шолохов рассказал мне, как вместе с Леоновым они были на каком-то конгрессе мира, если не ошибаюсь, в Варшаве. Приходит к нему вечером в номер Леонов. Начинает жаловаться: культура не спасла человечество от войны, от газовых камер. Что может сделать хрупкое вещество культуры перед силами зла. Зачем жить. Шолохову надоело слушать, он говорит: иди-ка ты, Леонид, спать. Этот шолоховский рассказ напомнил мне одно место из «Русского леса», где перед Вихровым открывается в ночной исповеди гостящий у него на лесном кордоне Чередилов: зачем корпеть над наукой, все равно помрешь, зачем жизнь. Вихров в конце концов отвечает на это: «Когда человеку дарят солнце, неприлично спрашивать, к чему оно», — и отправляется спать на сеновал. Я не думаю, что «прототипом» для этого эпизода в «Русском лесе» (даже бессознательно для писателя) послужило то, о чем мне рассказал Шолохов. Сама по себе эта история любопытна для понимания того, как может трансформироваться жизненный материал в художественном произведении. Но для меня важнее здесь другое: честность художника. Сам Леонов (создавший с такой любовью своего Вихрова, самозабвенного ученого-лесовода, незлобивого и твердого в своих убеждениях) как-то говорил мне, что в каждом из нас сидит Грацианский («антипод» Вихрова, натура со своим не только идеологическим, на поверхности, паразитизмом, но и психологическим дном). Может сидеть в каждом из нас и Чередилов, хотя бы с той же вялой унылостью перед тайной жизни...

      Странное чувство близости и недоступности испытывал я, слушая Шолохова, глядя на него. Он был рядом, шутил, и вместе с тем, каким-то щитом жесткости отделял от себя. Неуместно, конечно, было говорить ему, как велик его «Тихий Дон», но я где-то сказал в этом роде, и остро почувствовал, как ему эти слова глубоко безразличны, сколько он слышал их. Что-то глубоко скрытое было в нем. Никакая это не была «полоса запоя», как судачили о том обыватели. Пил он понемногу шампанское, был совершенно трезв, хотя по Ростову, конечно же, ходили слухи, что «Шолохов запил».

      Пробыли мы у Шолохова часов семь, и это время было для меня сплошным переживанием. И когда уходили, я не сдержал режущих слез: видно, глубоко засел до этого во мне образ автора «Тихого Дона», овеянный трагизмом времени, что вот и теперь, при этой встрече, в живом Михаиле Александровиче я видел, может быть, того Шолохова. На другой день Анатолий Калинин передал мне, что Шолохов спрашивал обо мне, сказал добрые слова. Начинались литературные будни.

      Ну вот, что я вспомнил? Ничего вроде значительного. Но для меня это была психологическая встреча, и такие обычно не повторяются. Случись это позднее, и я был бы уже не тот, и мое отношение к Шолохову — более трезвое, не столь восторженное. Но я рад, что была именно такая встреча» (Лобанов М.П. С чем придём к Сергию? // «Слово», 1991, № 6).

[iii]   Вписано карандашом  в текст рукою М. Лобанова: «того же минувшего столетия».

[iv]  Далее в черновом варианте было: «Очень характерная черта для умственного движения XIX века в среде тех прекраснодушных поклонников всего нового, об одном из которых хорошо сказано в некрасовской поэме «Саша»:

       Что ему книга последняя скажет,

      То на душе его сверху и ляжет...

        ...Нынче не знает, что завтра сожнет.

        Только наверное сеять пойдет».

[v]   В черновой редакции далее было: «И в выборе пути не может быть знакомой нам периодической «обновляемости», правдоискательство Григория Мелехова достаётся ему ценою выжигания в его душе радости «обновления». «Простой, бесхитростный ум» Григория Мелехова податлив на разные «влияния» (большевика Гаранжи, с которым раненый Григорий лежал в одной палате лечебницы и который «постепенно, неуклонно разрушал все его прежние понятия о царе, родине, о его казачьем воинском долге»; Чубатого, проповедующего, что «нам, казакам, нужна своя власть, а не иная» и т. д.). В слабых возражениях Григория тем, кто агитирует его, чувствуется растерянность, действительно бесхитростность ума. По природе своей цельная натура, не знающая расслабляющей волю рефлексии, Григорий Мелехов испытывает мучительное душевное раздвоение. Это не подпольное двойничество, уходящее в иррациональную сферу, а реальность противоречий, тем более трагическая, что есть в ней неизбежность объективной закономерности. Противоречия в Григории  Мелехове — исторические, психологические — глубже, чем в Пьере Безухове (хотя и менее сложны), ибо за Григорием Мелеховым — многовековая история крестьянства, тогда как за Пьером — столетие умственных интересов, разбуженных в образованном русском слое. Природа психологизма вызвана немыслимыми для прежних героев социально-историческими обстоятельствами. Между братьями Мелеховыми — старшим Петром и младшим Григорием происходит разговор, в котором извечные, казалось бы, родственные чувства таинственно разводят, отчуждают людей. «Ты гляди, как народ разделили... Будто с плугом проехались: одни —  в одну сторону, другие — в другую, как под лемехом. Чертова жизня, и время страшное!  Один другого уже не угадывает... Вот ты, —  круто перевел он разговор, ты вот — брат мне родной, а я тебя не пойму, ей-богу! Чую, что ты уходишь как-то от меня... Правду говорю? — и сам себе ответил: — Правду. Мутишься ты... Боюсь, переметнешься ты к красным... Ты, Гришатка, до се себя не нашел.

        –  А ты нашел? — спросил Григорий...».

            Вспоминается знаменитый разговор «русских мальчиков» братьев Ивана и Алеши Карамазовых в романе Достоевского «Братья Карамазовы».

         «...Мы для чего здесь сошлись? Чтобы говорить о любви к Катерине Ивановне, о старике и о Дмитрии? О загранице? О роковом положении России?..» Нет, не для этого. Русских мальчиков не интересуют «роковое положение России» (напомним, что сам Достоевский считал конец 70-х – начало 80-х годов, то время, когда писались «Братья Карамазовы»,  — именно роковой эпохой для России, Россия чудилась ему стоящей на краю бездны).

               Разговор «русских мальчиков» (в том обобщающем смысле, который разъяснён самим писателем) и разговор братьев Мелеховых — разница здесь качественная. Об этой разнице можно сказать словами Пьера Безухова (тоже ведь «русского мальчика», занятого теми же «вековечными вопросами»), когда он думает о солдатах, которых узнал накануне и в день Бородинского сражения: «они всё время, до конца были тверды, спокойны... — подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты... И они просты. Они не говорят, но делают. Сказанное слово — серебряное,  а несказанное — золотое». Григорий Мелехов из тех же людей, которые «не говорят, но делают»... И если он заговорил с братом о том, что всё перевернулось в жизни и непонятно,  по какому пути идти — то это уже не просто слова <...>”

[vi]  Готовя как руководитель семинара прозы, профессор Литературного института  в начале 2000-х гг. учебное пособие «Тысячелетнее русское слово. Духовное и светское», Михаил Петрович просил меня  впечатать постскриптум  к приложенной в конце книги статье  «"Тихий Дон" и русская классика» (1978), где он писал: «Читать сейчас (после «перестройки-революции» — Т.О.) этот роман страшно, уже не до «литературы». Возобновлять в памяти ужасы гражданской войны, неисчислимость жертв, море человеческих страданий..:. Ради чего всё это было? Чтобы после великой эпохи сверхдержавы, противостояния мировому злу американизма Россия оказалась в пучине невиданных бедствий, с геноцидом народа, беспримерной социальной несправедливости, под сатанинской властью денег, людоедской «морали». Об этом ли думали герои «Тихого Дона», отдавая свои жизни «за лучшее будущее»?» (см.:  Лобанов М.П. Тысячелетнее русское слово: Духовное и светское: учебное пособие по истории русской литературы XI-XX вв. М.: Изд.-во Литературного института им. А.М. Горького, 2005. С. 103).

[vii]        В Литинститутской  анкете 1999 г.  руководитель творческого семинара прозы (с 1963 г.)  Лобанов так отвечал на вопрос о его отношении к интеллигенции: «В «Тихом Доне» Григорий Мелехов говорит: «запутали нас ученые люди». Но не только мелеховых запутали эти интеллигенты-умники, запутались и сами, оказавшись выброшенными  из России после революции.  В своей статье «"Тихий Дон" и русская классика» я показал, как за «умственные искания», бесконечные «обновления» (от каратаевщины до масонства) Пьера Безухова расплачивается уже не болтовней, а кровавой рубкой на полях гражданской войны казак Мелехов, человек «серединного народа». Это о дореволюционной интеллигенции.

                   А нынешняя? И – какая – интеллигенция? Научно-техническая — из десятков миллионов инженеров, научных работников и т.д.? Не та ли, которая в годы «перестройки», особенно «на заре демократии» выходила массами на митинги, требовала жизни «как в Америке».  Ныне она ходит нищей бродягой, не имея надежды ни на работу, ни на зарплату. Не та ли гуманитарная интеллигенция», не те ли «гуманитарии», о которых Солженицын в своем «Бодался теленок с дубом» с умилением говорит как о неких святых, бескорыстных заложниках «святой свободы»? Так они ведь показали себя без утайки, приветствуя расстрел  4 октября 1993 г., злобно науськивая Ельцина на «решительные действия» (см. газ. «Известия, 5 окт. 1993).  Меня в свое время (в статье «Заклинания духов» (журн. «Юность», № 2, 1968) ругали за то, что я не шибко ценю в себе  «интеллигента» (хотя отношусь к «вполне интеллигентным товарищам»), что я тянусь к «опрощению». На это скажу: что интеллигентом себя никогда не считал и не считаю. Мне как-то ближе то, о чем искренне сказал М.М. Пришвин: великое счастье быть простым человеком (не простоватым, конечно, не доверчивым, которых ныне, как баранов, ведут «интеллигенты») (из рукописи  Литинститутской анкеты руководителя семинара прозы М.П. Лобанова, 1999 г.).

[viii]       В черновом автографе была карандашная запись: «Известный историк и писатель С.Н. Семанов, как составитель сборника статей «Шолохов и Православие» попросил и меня написать на эту тему. Вроде бы не по возрасту мне такая задача: пристало бы более важным делом <заниматься> —  как деду Гришаку читать Библию, Свящ<енное> Писание и всё-таки согласился  заглянуть в бездну испытаний, чтобы резче увидеть то, что произошло в России в новую революцию. Ведь тогда всё было так обнажено и открыто, беспощадны отношения людей...».  —  Добавлю от себя как  помощницы в литературной работе мужа, что на Михаила Петровича  не возымели действия   не только аргументы деда Гришака, но  — и мои, женские доводы против нового погружения в ту бездну испытаний  его, фронтовика —  с девятью десятками лет за плечами и  отнюдь не богатырским здоровьем. Но он, обладая даром островидения, на излете своей жизни все же вновь окунулся в  море человеческих страданий эпохи Гражданской войны, чтобы резче увидеть то, что произошло в России в новую революцию — «перестроечную». И, может быть, само его Слово тоже  стало тем самым Божьим лучём  милосердия, который прорывается к нам и в эпоху сегодняшнего «сжатия добра».      

             В рабочих материалах —   запись рукой М. Лобанова: «Сказать о философе Евг. Трубецком, который выход из катастрофы (Гражданской войны) искал в созерцании божественной иконы (умер в 1920 —  от тифа). Русский писатель Б.К. Зайцев признавался, что страдания и потрясения, пережитые им во время революции, позволили ему открыть для себя «Россию Святой Руси», которую без этих испытаний он, может быть, не увидел бы никогда» (Б.К. Зайцев. Молодость —  Россия» (Зайцев Б.К. Голубая звезда. М., 1989. с. 44).     Обращение И. Шмелёва к «Лету Господню» (тоже вследствии пережитого в гражданскую войну — расстрел красными сына)».

            В другом месте рукою Лобанова: «трагедия гражданской войны — обратило их (Б. Зайцева, И. Шмелева — Т.О.) к Святой Руси»... «В альманахе «Вече» поддержали мой призыв к объединению всех здоровых, патриотических сил перед злом «демократов», захвативших власть в России. Ведь Ленин не брезговал проститутками как «передовым революционным отрядом» (беседа с Кларой Цеткин)».

[ix]  Далее была сноска «Цитаты даются по изданию: М.А. Шолохов. «Тихий Дон» (два однотомника в четырёх книгах). —  М., «Художественная лиетература»,1979-1980.

     В черновом автографе было: «Эпиграф  к статье о «Тихом Доне» о тех, кто «не слушает» слов Христа «и пошел дождь,  и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое» (Мф., гл. 7, 27)

     Далее: «стихия ветра в «Тихом Доне» (через весь роман) <...>

       «А лодка была уже на средине моря, и ее било волнами, потому что ветер был противный» (Мф.,14, 24)».

[x]   В черновом автографе далее было: «Замечу, что на этот раз мне виднее стало то, о чём раньше я «как бы и не думал», а именно: та народность в романе, о которой столько наговорено в критике, литературоведении, всё-таки народность казачья, в большей степени казачья, чем русская. В «Казачьем словаре-справочнике» в трёх томах (Калифорния, США, 1968) приводится несколько версий происхождения казаков. Но что бы ни говорилось об этих версиях, главным остаётся одно: преданность казачества православию». — На другой странице было:  «История казачества. По словам <Л.Н.>Толстого, казаки создали русское государство. Но если они расширяли русское государство, открывали для него новые земли, то они же и расшатывали его. И это были не только классовые выступления, но и во имя —  воли казацкой, против Руси.  В «Тихом Доне» три рода «отношения к России» (к целостности ее).  Исторические лица <...> Герои из народа говорят о русских <...>».

               Далее в том же черновом автографе М. Лобановым  (составителем, добавим, широко известного сборника «Сталин» («Великий государственник» — четыре издания: 1995, 2000, 2008, 2013 гг.) затрагивается тема «Шолохов —  Сталин»: «Сталину, как это ни парадоксально звучит, могли импонировать в «Тихом Доне» консерватизм казачьего быта, эстетика народной жизни. Ведь и сам он был консерватором... с «тяготением к патриархальности»... В разгул «серебряного века» он пишет простые стихи.

             Сталин и природа. «Тихий Дон» мог импонировать Сталину и жизнью природы в нём. В одном из писем 1915 года Сталин просит адресата изредка присылать ему «открытые письма с видами природы» (Евг. Громов. Сталин, искусство и власть». — «Алгоритм», 2003, стр. 17. —  Лобанов цитирует далее эту книгу — Т.О.). «В Сталине крепки были крестьянские гены. Только следовал ли он им в своей внутренней политике» (с. 17). Далее о  сталинской «ближней даче» в Кунцеве под Москвой: «Сад, цветы, лес вокруг — это было самое любимое развлечение отца, его отдых, его  интерес» (дочь Светлана Аллилуева).      

     Сталин и русская литература. Во времена символизма, декадентства Сталин пишет стихи о родном крае, о любимой Грузии, о природе.

     В Тифлисской духовной семинарии преподавалась русская словесность со «славянофильским акцентом» (с. 25), «подчеркивались патриотические, державно-государственные тенденции в его творчестве». «Семинарские представления о Пушкине крепко запали в сознание молодого Иосифа» (с. 26).

     Сталин и мораль.  30-е годы. В 30-е годы «всё настойчивее стали говорить о необходимости укреплять семью и заботиться о детях. Подчёркивается первостепенная значимость моральной чистоты и целомудрия  у молодежи. Культивируется спорт, славится физическое здоровье и крепость... устрожается взгляд на разводы. Законодательно запрещаются аборты. За всем этим стоит Сталин. Его имидж приобретает новые черты» (с. 194).

     На другой странице чернового автографа Лобанова  —  о «своей (христ<ианской>) правде» у «мужиков» в романе: «Развернуть эту тему (социальная проблема для христианина).

       Сталин в беседе с англ<ийским> писателем Гер<бертом> Уэллсом разделял человечество на бедных и богатых. Надо знать, на себе испытать весь ужас нищеты, чтобы понять, какая ужасная участь — бедность.

     См.: Достоевский — Катерина Ивановна в «Преступлении и наказании» мечется  в ужасе нищеты.

     Но надо быть Сталиным, чтобы придя к власти, будучи властелином в полмире, не поддаться искусу обогащения, как нынешние «наши властители» ельцины-горбачёвы».     

      Далее в рабочих материалах было: «Религия демократии» (... Н. Страхов. «Борьба с Западом») (речь идёт об одноименной книге Н.Н. Страхова — М., Ин-т русской  цивилизации,  2010, с. 300.  —  Т.О.). Рукою Лобанова записано: «<...> Нас, русских, видимо, уже поздно переделывать, и если и заманишь на время соблазном «счастья» комфорта, то дело это не прочное, и всё равно вскоре «потянет на своё» «русская печаль по чему-то высшему, вечному (о чём и вся наша великая литература)».

     Это, кстати, понимали и лучшие наши западники. Герцен, пересекавший границу с восторгом, познавший вскоре, что такое Запад, кончил горестным признанием: «Вера в Россию спасла меня на краю нравственной гибели».

     Сейчас ненависть к России принимает изощрённые формы — напр<имер>, через ненависть к Сталину. Митр. Иларион: Сталин — «духовный урод», «создал преступную систему...». Герцен — о «религии демократии», для которой все другое «нелигитимно». Поражает уровень мышления автора. Кто не знает, что сейчас «мир лежит во зле», и может ли один человек создать «преступную систему». Система-то была как раз беспримерная на планете по высоте идеала, социальной справедливости.

     (Ненависть к России (тех же нынешних «наших властителей» — Т.О.) — через ненависть к Сталину, великому государственнику. Митр. Иларион: «Сталин создал преступную систему». Если люди живут в преступной системе, значит, и достойны этого, сами преступники» (?). В другой черновой записи (в связи с тем же, с той же горькой иронией): «Значит все мы, современники Сталина, в созданном им СССР жили как жертвы, значит, сами преступники. А Запад ... не преступник?» (далее  приводятся слова о Западе Герцена, сказанные в  отчаянии  от того, что он там увидел — Т.О.).

     На обратной стороне той же страницы было: «Ненависть против сильных личностей России, против Сталина, Победоносцева. Явно действуют  какие-то «идеологические советники» в церковной печати («злой Победоносцев» – привести текст) <...>».

      В  набросках по этому же поводу: «Кризис православия (см. газ. «Завтра» — июнь 2010 г.). Статья А. Проханова — ответ секретарю митр<ополита> Илариона — ненавистника Сталина После Февр<альской> рев<олюции> (март 1917) «православные власти»  поддержали Временное правительство. Формальное православие <...>

       В годы гражданской войны — убивали тело. В нынешней  войне —  убивают душу. Опыт гражданской войны — всё было видно, кто для кого враг. Сейчас этого нет. Судят как уголовника — героя — патриота, обвиняемого в покушении на Чубайса».

     В материалах к статье:  «Развить мысль: стилизованное православие... (в той же современной литературе  — Т.О.). Кризис православия. Мода на него. Нет выхода из «церковной ограды». Процитировать о. Дм. Дудко.

     Против Солженицына. Его церков<ный> «поиск» (обожествление Папы Римского) (Иоанна Павла II — Т.О.). Ненависть к Шолохову» (См., напр., статью Лобанова «О нашем неведении» в кн.: Лобанов М. П.  Твердыня духа... С. 897-910 — Т.О.).

      «Ныне, в наше поистине  апокалиптическое время», — писал далее Лобанов, — методологией христианства православного «может служить не модное  (в литературе  — Т.О.) стилизованное православие (в духе Вл<адимира> Крупина), а взгляд на Достоевского  — митр<ополита> Антония Храповицкого (человек у Достоевского, несмотря на все страшные глубины падения, всё-таки способен подняться к свету, к вере)». —   Процитируем в этой связи отрывок из письма М.П. Лобанова от 11 августа 2009 г. протоиерею. писателю  Владимиру Чугунову. «В последнее время заявила о себе литература, которую стали называть «православной». Появился некий манифест, в котором начисто отвергается литература традиционная, реалистическая, а «новая православная литература» регламентируется на манер соцреализма. Мне ближе то, что я увидел в ваших книгах (речь идёт о двух присланных автором Михаилу Петровичу книгах «Русские мальчики» и «Городок» — Т.О.) Православие у вас не стилизовано, не замкнуто «церковными стенами».

     В земном бытии ничего не случайно, всё взаимосвязано — «мелочи» и «вечное». Как в чеховском «Студенте»: затронул конечное звено в двухтысячелетней исторической цепи – отзовётся в начальном. И вот у Вас чувство земного и небесного. Проходящий, подвыпивший мужичок, остановившись, говорит: «Пастух, не обижай козу!» Когда-то он увидел, как Вы, разозлившись на бестолковость отстающей от стада больной козы, «наподдавали» ей, а потом сами переживали. Через мужичка же «укорил меня Господь»: «Не обижай козу, она тоже живая душа». И обострилась жалость к животным. В самом деле: чем виноваты они, если человек, растлившись, сделал стенающей всю тварь?» (Цит. по:  «Вертикаль. ХХI век», 2011, вып. 33).

     В набросках М.Лобанова  читаем: «Но вот апостол Павел: хочу делать одно (добро), а делаю другое (зло)». «Так, Григорий Мелехов — мера испытания человеческого в человеке (показал человека в человеке — вот подлинный реализм. Такой реализм в «Тихом Доне»). Раскольников в «Преступлении и наказании» мучится, что... раздавил вошь , старуху-процентщицу. А в «Тихом Доне»... «Человека убить... легше, чем вшу раздавить. Подешевел человек за революцию».

     В другом месте в черновом автографе  — в продолжение «сталинской» темы: «Почему такая ненависть к Сталину, которого народ признал первым лицом России (митр. Иларион, Кураевы-Смирновы о Сталине, как «бандите»?»  

     — Приведу по этому поводу еще один отрывок из вышеупомянутого  письма (от 11 августа 2009 г.) М.П. Лобанова протоиерею, писателю  Владимиру Чугунову  (посещавшему, кстати, в свое время Лобановский семинар в Литинституте, рассказавшему об этом, в частности, в своем романе «Причастие» (Нижний Новгород, 2017)): «Должен признаться, батюшка, что я всегда с благоговением относился и теперь отношусь к священникам, полагаю, что нет более тяжкого, ответственного дела (всегда же стоишь перед Богом и отвечаешь за всё!), чем отдание всех сил Церкви, служению Литургии. Помнится, когда где-то в 60-х годах я пришёл к Марии Александровне Платоновой – жене Андрея Платонова (жили они в квартирке во дворе Литинститута, не раз я был здесь со своими студентами) – то встретил у неё старшего брата писателя, как выяснилось потом, Петра Платоновича, доктора каких-то наук. По какому-то случаю он вдруг накинулся на  «попов»: «помашут кадилом и гребут деньги». Я смотрел на него и дивился: «неужели» этот примитивный дядя – брат великого писателя? Священнический сан и ныне для меня – неприкосновенная для критики святость. Но не касаясь священнического сана, догматов, нельзя не видеть того, что стало слишком очевидным в церковной среде – увлечение политикой определённого направления, политиканством. Одно время я частенько слушал православное, как оно само называет себя, радио «Радонеж». Бывают отдельные полезные передачи, но немало – либерально-разрушительного направления. Постоянное проклятие 70-летней советской эпохи русской истории, как эдакого 70-летнего Вавилонского плена. Той самой эпохи, которая несмотря ни на что останется вершиной в тысячелетней истории русской государственности, беспримерной по своему влиянию на мир, противостоянием финансово-капиталистическому разбою, вот уж истинно «империи зла» —  агрессивной Америки. И вот эту эпоху с величайшими деяниями, подвигами старшего поколения, на трудовом, героическом наследии которого паразитирует нынешняя либерально-олигархическая власть, вот это славное наше историческое прошлое и чернит нередко, клевещет на него радио «Радонеж». Тут весьма активны порой и духовные лица. Так, в своих систематических воскресных беседах с радиослушателями протоиерей Дмитрий Смирнов не обходится без грубых, язвительных выпадов: «красная тряпка» (о Красном Знамени), «советские привыкли в окопах жить», «какие-то люди несуразные хотели строить новую жизнь», «тридцать лет правил страной бандит, который был недоучившийся семинарист» и так далее. Газета «Завтра» (№ 28, июль 2009) приводит такое омерзительное слово этого проповедника о Сталине, что не поднимается рука его повторять. Отец Дмитрий Смирнов не рядовой протоиерей, он председатель Синодального отдела Московского Патриархата по взаимодействию с Вооруженными силами, а также главный редактор газеты этого отдела. Выходит, что очернение великой эпохи, связанной с Победой над гитлеровской Германией, отвечает «церковной» задаче «воспитательной работы» среди нынешних воинов?

                 Не великое ли чудо – десятилетиями беспрерывно телевидением, всеми средствами массовой информации население обрабатывается в духе лютой ненависти к Сталину, и вот это население, вопреки тотальному насилию над ним выбирает в качестве главного исторического «Имени России» — Иосифа Виссарионовича Сталина. Казалось бы, факт для раздумья, но он только усиливает сталинофобию.

                 Недавно в газете «Радонеж» (№ 6, от 25 июня 2009) был опубликован отрывок из интервью архиепископа Волоколамского, председателя внешних церковных сношений Московского Патриархата Илариона, которое он дал журналу «Эксперт», где, приравнивая Сталина к Гитлеру, так говорит о Сталине: «Я считаю, что Сталин был чудовищем, духовным уродом, который создал жуткую, античеловеческую систему управления страной, построенную на лжи, насилии и терроре». От  редакции говорится, что слова архиепископа вызвали в интернете «бурную реакцию», «многие восприняли эти слова с горячим одобрением, другие – с негодованием». Так и кажется, что цель приведённых слов о Сталине – внести в общество раскол, взаимную ненависть, унизить массы «совков», не вписавшихся, не принявших людоедского рынка. Вслед за публикацией в газете «Радонеж» выступивший по радио того же звания (17 июля.., 2009) ведущий по фамилии Марченко, услужливо поддерживая сказанное архиепископом, добавил с запалом, что «Сталин хуже Гитлера» и что он «варится в котле в аду». Понятно, когда имя Сталина обливают грязью либералы-«демократы», ибо для них он – воплощение ненавистной им государственности, державной мощи России, а её-то и хотят они добить. А чего хотят «духовные просветители», прямо-таки соревнующиеся в хулении спасителя Отечества от предвоенной троцкистской пятой колонны (недавних предков нынешних либералов) и Гитлера? В унисон с «Объединённой Европой» (той самой, что давно отказалась от христианских ценностей, которая недавно разродилась «резолюцией» по поводу «жертв сталинизма и нацизма» и нагло отказала нам в Великой Победе). В составленной мною книге «Сталин» (в сорок печатных листов, три издания – 1995, 2000, 2008)) приводится огромное количество высказываний о Сталине политических лидеров мира, полководцев, учёных, деятелей культуры, встречающихся с ним современников из разных общественных слоёв, и какая колоссальная личность вырастает из этих свидетельств, поразительная по своему величию. «Богоданным вождём» называли его патриархи Сергий, Алексий I. Известный священник, церковный писатель отец Дмитрий Дудко, за свои убеждения отбывший при Сталине наказание в лагере, в своих «Мыслях о Сталине» (в упомянутой выше книге) пишет: «Как не кричат, что в советское время много погибло в лагерях, но сколько гибнет сейчас без суда и следствия, безнаказанно, безвестно, ни в какое сравнение не идёт та гибель. Весь ограбленный и обманутый народ теперь вздыхает: был бы Сталин, не было бы такой разрухи… Сталин был деспот, да, но он был ближе к Богу… Демократы, как ни объявляют себя верующими… они верующие, только в Золотого тельца, в бизнес, в Мамону. А в Евангелии прямо сказано: не можете одновременно служить Богу и мамоне» (Цит. по:  «Вертикаль. ХХI век», 2011, вып. 33).

[xi]   В рабочих материалах черновом автографе была карандашная запись: «Есть, конечно, жёсткие, по-шолоховски  крепкие слова о «попах»... Но в целом — русский народ предан Православию (цитата из «Истории Русской Церкви») — как разнузданные солдаты после Февральской револции встречают патриарха Тихона (имеется в виду эпизод   из многотомной  «Истории Русской Церкви. 1917-1997»  (протоиерея Владислава Цыпина. — М., 1997. Книга девятая — с многочисленными пометами, выписками М.П. Лобанова — Т.О.).

     Далее запись: “Голос совести. Григорий Мелехов говорит брату Петру (на его вопрос: «Тебе-то приходилось...    убивать?») — «Приходилось... Меня совесть убивает... срубил зря человека и хвораю через него, гада, душой. По ночам снится сволочь». Петр отвечает: «Ты не обмялся ишо». Это об убийствах на Первой мировой войне с австрийцами, Кн.1-2, с. 267. Потом Григорий вроде бы «обмялся», и всё равно голос совести не убит.

     с. 279. — Глядя на убитого немца: казаки, проезжая, крестились».

     На другом листе —  выписки с комментариями Лобанова из вышеупомянутой «Истории Русской Церкви. 1917-1997» (Книга  9.  — М., 1997). Среди них запись: «С. 12, 14.  — С февралем 1917 года «Русская Церковь постепенно осознавала, что симфонии с государством нет и не будет, что при существующей неправославной власти необходимо противостоять разлагающему влиянию либерализма в среде духовенства...» (с. 12-13). <...> Как и при февральском (1917) либерализме — не может быть симфонии с  государством антинародным, антихристианским и при нынешнем (начало ХХI в. ) либерализме, тем более, что как и прежде (Керенский) у власти те же либералы-юристы <...>”.     

[xii]  В черновом варианте было: «Евг. Листницкий —  монархист. Обаяние величия империи».

[xiii] В черновом варианте было: «В Тихом Доне» бушующее море страстей (от любовных до политических)».

[xiv]       См.: Лобанов М.П. Пути прямые и — лукавые // Лобанов М.П. Твердыня духа. М.: Ин-т русской цивилизации, 2010. с. 915–929. Речь идёт о книге «История одной старушки» монахини Амвросии (в миру Александры Оберучевой) (Изд.-во Храма святых Косьмы и Дамиана на Маросейке. М., 2006). Книгу эту подарил ему священник Евгений Булин (выпускник Литературного института им. А.М. Горького, где он посещал семинар Лобанова). По словам Михаила Петровича, когда он начал читать её, «то сразу же почувствовал, как душа... насыщается той простотой подлинности, за которой не видно слов, а встаёт перед тобой вся жизнь человека, какой она и должна быть по Христу, но почти не бывает по нашему ничтожеству» (Там же. С. 915-920).

[xv] Далее  прим. автора: «Шолохов, кн. 3-4, с. 362-364 — сердобольная старуха».

[xvi] В материалах к статье было: «Сострадание (Достоевский о сострадании как высшей форме любви».

     «У Шолохова — искры жалости и в  жестокости.  Народное чувство жалости «Тихом Доне» (в народе говорили — жалеть, а не любить)».

[xvii]       Далее под этой строкой карандашом вписано: «на могиле во дворе дома нет креста».

[xviii]      Под этой строкой карандашом вписано: «жалость в Евангелии».

[xix] В черновых записях далее: ««Тихий Дон» и «Война и мир». Наталья в «Тихом Доне» умирает от аборта. Элен Курагина в «Войне и мире» умирает от аборта. «Толстой как бы говорит, что нет большего греха на земле, чем грех женшины, могущей, но не желающей иметь ребенка. И о смерти Элен (хотевшей избавиться от будущего  ребёнка) Толстой говорит с откровенным пренебрежением как о мелком происшествии, как о светской сплетне  (как будто совсем незадолго до этого не было всеобщего примирения в любви подле умирающего князя Андрея» (из статьи Лобанова «Вечность красоты», посвященной столетию выхода в свет романа Л.Н. Толстого «Война и мир», в журнале «Молодая Гвардия», 1969, № 12. — Цит. по:  Лобанов М.П. Твердыня духа... С. 169–176).

[xx] «В «Тихом Доне» Дарья расстреливает красного казака (сама утонула в Доне от сифилиса). Ср. с героиней в пьесе «Любовь Яровая» (К. Тренёва) (расстреливает любимого  — классового врага).  В «Казачьей энциклопедии» — фамилия К. Тренёва в ряду «выдающихся казаков»).         Злобная сатира К. Тренёва на епископа Иоанна (Быстрова )  (книга митр. Вениамина (Федченкова) («Записки епископа» — Т.О.) — о клевете  Тренёва».

[xxi] В рабочих материалах после слов ««порочная красота» Аксиньи» было: «Гоголь о трагическом разладе красоты и морали. (В «Невском проспекте» художник  Пискарев ошеломлён красотой девушки, но, оказывается, она проститутка (и художник кончает самоубийством)».  — В другом месте в черновых записях  Лобанов пишет о художнике: «он не выдерживает этого разящего несоответствия физической красоты и внутренней порочности. И самого Гоголя мучило это... Так же, как и  Достоевского с его страшной загадкой красоты, где «дьявол с Богом борется».

     Но в случае с Аксиньей, с её «порочной красотой» дело проще, но, пожалуй, и глубже, и для уяснения этого резонно обратиться к самому  понятию «женщина», данному хотя бы в книге «Русское православие» (М., Ин-т русской цивилизации. Том 1, 2009, с. 625).  «Женщина — в традиционных  православных понятиях рассматривается двойственно. С одной стороны, совершенно очевиден культ возвышенного женского начала — матери-Земли, Богоматери, человеческой матери и материнства, уважение к женщине как хранительнице семейного очага. С другой — отрицательное отношение к чувственности, которую выражает собой женщина. В этом смысле женщина рассматривается как один из главных источников греха и орудие сатаны. Начало грехам — от женщины, и от нее же —   — умираем мы» («Изборник», 1076). «Зло есть женская прелесть». Мотивы подобного отношения к женщине, как потенциальной пособнице дьявола, заметны даже в «Домострое» (XVI). В сознании коренного русского человека главное предназначение женщины — служить хранительницей  домашнего очага» (с. 625).

     ...Л. Толстой: «...Когда я вижу разодетую женщину, я хочу закричать: «Городовой!» (с. 627)».

     — Далее карандашная запись: «Наташа Ростова (нет «нравственной преграды»), Элен Безухова и Аксинья». — В другом месте о том же: «Аксинья и Наташа Ростова. Чувственность женщины как признак ее падшего существа <...>». – На отдельном листочке — о Наташе Ростовой: «Сцена в театре, когда Наташа, казалось бы, любящая своего князя Андрея, неожиданно для себя тянется к Анатолию Курагину, почти не известному ей красавцу, чувствуя, что между ними исчезает «нравственная преграда». (Сбоку приписка рукою Лобанова: «Толстой «уздой» семьи  сдержал «женские антиномии» Наташи») . Ср.: Аксинья в «Тихом Доне» — отдается Листницкому (когда уехал на фронт Григорий Мелехов)».

            — В статье ««Тихий Дон» и русская классика» Лобанов замечал, что в  Аксинье  —  почти биологическая сила  чувства: «Она жадно вдыхала исходивший от него смешанный запах  терпкого мужского пота и табака, такой знакомый и родной запах, свойственнный лишь одному ему. Только по запаху она с завязанными глазами могла бы отличить  своего Григория от тысячи мужчин». Хотя в той же Аксинье  открывается вся глубина чувства к любимому человеку. Кстати, в той же Аксинье в ее сближении с Листницким (в отсутствие Григория) есть та же загадка женской природы, интуитивно почувствованной художником («Свои неписаные законы диктует людям жизнь»), как и в толстовской Наташе Ростовой <...>.  Можно было бы назвать  другие подробности в «Тихом Доне», заставляющие вспомнить Толстого (Аксинья рядом  с любимым Григорием: «зажмурив глаза так, что  в темноте брызнули оранжевые искорки», и Анна Каренина, возвращающаяся домой после вечера, проведенного с Вронским: «Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, ей казалось, она сама в темноте видела»). Общее у обоих художников — почти «языческая» свежесть чувств, с огромной силой подсознательного» (цит. по: Лобанов М. П. Тысячелетнее русское слово: Духовное и светское: учебное пособие по истории русской литературы XI-XX вв... С. 102).

[xxii]       Запись рукой М. Лобанова: ««Если тронуть страсти в человеке, // То. конечно, правды не найдешь» (С. Есенин). Море губительных страстей бушует в «Тихом Доне». И, конечно же, любовных. <...> Когда-то, в конце 50-х годов, писатель Фёдор Гладков,  с которым я, работавший тогда в газете «Литература и жизнь», встретился для беседы в газету, подивил меня крайней неприязнью к Аксинье из «Тихого Дона», которую с горячностью именовал проституткой. Мнение, что называется, частное, так же, как и небесспорное». <...>

     Если «женский вопрос», начиная с 60-х годов XIX века вплоть до нынешнего времени не отпускает общественность (ошалевшие от «эмансипации» всякие там «демократки» лаховы, арбатовы, пр.), то нелишне было бы (ради объективности  и, м<ожет> б<ыть>, на пользу самих женщин) вдуматься в смысл слова «женщина» в Православной энциклопедии» (цитата)».     Далее запись рукою Лобанова   карандашом: «Аксинья готова ради любовника Григория на всё: неслучайно она вздрагивает, когда Григорий говорит: «...прикончим...» (кн 1-2, с. 87). (Ей  почудилось, видимо: «...прикончим Степана». И если бы Григорий сказал ей об этом («надо покончить со Степаном»), то она «ради любви» своей и пошла бы на это...

      Ср<авнить> с рассказом  в кн. А.С.  Шишкова  («Огонь любви к отечеству» — М., Ин-т русской цивилизации, 2011. — Т.О.) — история о том, как знатная дворянка из-за страсти к любовнику вошла в заговор — убить Екатерину II» .      

[xxiii]     В черновом автографе было: «сжатие добра» (Зеньковский, с. 219)... «Чудо участия Бога в мире» (с. 98)... Богослов В.В. Зеньковский в своей книге «Основы христианской философии» (М., 1996) пишет об «участии Бога в жизни мира» (с. 98), о Промысле (с. 269). Можно говорить и об «участии Бога в войне» — в «Тихом Доне».   В «Тихом Доне» это  —  терзания совести Григория Мелехова, убившего в бою  солдата. Он же, Григорий, «подчиняясь сердцу», спасает в бою своего личного врага Степана (мужа Аксиньи...). Трагизм войны (зло и космических, дьявольских сил и греха в самом человеке (с. 270)). С. 273 — Так и в войнах — рядом с жестокостью, уничтожением людей — «проявления жертвенности, любви и жалости»

[xxiv]      В рабочих материалах было: ««Тихий Дон» так густо замешан на правде жизни... Мощный поток жизненных картин... Прут, как ледоход на Дону (рыбная ловля).

     Исцеление от зла жизни, войны — мирные картины (Григорий ночует в сарае —  хлеву). Христос родился в хлеве. Инстинкт жизни, Божий мир, драгоценность дара жизни... Любовь к жизни (Шолохов — скульптору Вучетичу (где улыбка как любовь к жизни)...

     Божий луч добра прорывается сквозь ужас войны, людскую ненависть, злобу  (сострадание через плач ребенка, когда ведут по улице избивавемого Ивана Алексеевича <...> Сострадание как высшая степень любви на земле... Жалость Григория к Степану <...> Достоевский и Шолохов (Бог и природа – в кн. Николая Сербского <святителя>).

      Да, мир лежит во зле, но такой мир давно бы сгнил от гноя зла, если бы в нём же самом не таились семена Мира Божия, не  излучались сквозь всю мерзость, ненависть, накопленную человечеством (и что с гордостью именуют ноосферой — без выхода к вечному)».

     — В своей статье «"Тихий Дон" и русская классика» Лобанов так писал о «голосе совести» в человеке: «Характер Григория  Мелехова впервые открыл и меру способности человека остаться человеком при неисчислимых утратах (гибель почти всей родни Григория) — не в узко личном смысле, а в значении поучительности судьбы Григория Мелехова как элемента народного самопознания» (См. в кн.: Лобанов М. П. Твердыня духа. М.: Ин-т русской цивилизации, 2010. С. 345-346).