Большое место в структуре образа бюрократа у Платонова занимает историософская (расподоблено-метафизическая) проблематика. Произведения писателя показывают, что социальные реалии бюрократизма есть выражение специфического компонента человеческой психофизики; поэтому бюрократизм являет нечто большее, чем чиновное самоуправство, злоупотребление должностью, гарантированное денежное содержание за пустопорожнюю деятельность, очковтирательство, взяточничество и проч. В повести «Город Градов», произведении, без которого невозможно составить представления о платоновской бюрократии, Шмаков, теоретик бюрократизма, восстаёт против бюрократических порядков своего учреждения. Подводя итог первому дню службы в губернском земельном управлении, он делает удручающий его вывод: «…Круг обязанностей каждого сотрудника очерчен недостаточно чётко, служащие суетятся с малой пользой, в бумагах запор смысла и скользкая бесплановая логика, в толчее и подотдельской тесноте сотрудники утратили самую цель своих трудов и исторический смысл своей службы» [1, с. 138–139]. Иван Федотыч тут же сигнализирует об этом наверх, прилагая план исправления выявленных недостатков. Возмущение у Шмакова вызывает как раз то, что в обыденном сознании ассоциируется с бюрократией: бестолковая организация работы учреждения. Согласно его точке зрения, цель и исторический смысл бюрократии состоит в преобразовании хаоса в порядок. Исток всякого общественного беспорядка Шмаков видит в природном мире, он-то и становится для него символическим выражением идеи хаоса: «…он подумал о воде земного шара и решил, что лучше спустить все океаны и реки в подземные недра, чтобы была сухая территория. Тогда не будет беспокойства от дождей, а народ можно расселить просторнее. Воду будут сосать из глубины насосы, облака исчезнут, а в небе станет вечно гореть солнце, как видимый административный центр. / "Самый худший враг порядка и гармонии… – это природа. Всегда в ней что-нибудь случается…"» [1, с. 137].

Между тем не дающая Шмакову покоя мысль о неорганизованности природы водится и в головах «пеших большевиков» Платонова – Фомы Пухова и др. В пьесе «Шарманка», ещё одном важнейшем платоновском произведении о бюрократии, Алёша и Мюд, противостоящие чиновникам-бюрократам «бродячие культработники с музыкой», отзываются о природе ещё хлеще, чем Иван Федотыч. Алёша называет её «фашистской»; не отстаёт от него и Мюд: «Я тоже думала, что она фашистка. Вдруг солнце потухнет! Или дождь – то капает, то нет! Верно ведь? Нам нужна большевистская природа – как весна была – правда? А это что? (Показывает на местность.) Это подкулачница, и больше ничего. В ней планового начала нету» [3, с. 62]. Как видим, понятийно рассуждения сокровенных героев Платонова мало чем отличаются от шмаковских. Сходное отношение к природе разнотипных персонажей писателя приводит некоторых платоноведов к глубоким заблуждениям. В посвящённой типологии платоновских персонажей статье Е. Яблоков утверждает, что «"бюрократизм" и "романтика" (свойственная, согласно исследователю, "рационально-волевому деятелю-утописту". – О.М.) растут в произведениях Платонова из одного корня: и то, и другое проистекает из необходимости для рассудка заключить Универсум в клетку "категорий" и таким образом героически "превзойти" бытие <...>. Платоновские бюрократы-"романтики" стремятся прежде всего ограничить пространство и остановить время – по существу отменить то и другое…» [4, с. 199]. Однако бюрократический компонент присутствует в образах не только «рационально-волевых деятелей-утопистов», но и в иррациональных и безвольных персонажах, таких, напр., как вневойсковик Комягин. А самое главное заключается в том, что, говоря словами Яблокова, из того же «корня», что бюрократы и «рационально-волевые» строители нового общества, у Платонова «растут» и священнослужители (христиане вообще). В этом отношении интересен представленный в повести «Котлован» образ деревенского священника. Поп составляет «поминальные списки» своих прихожан, заказывающих службы, и передает их ведущему раскулачивание Активисту. В них оказываются сплошь кулаки, их имена дублируются в «расслоечной ведомости». Действия Попа нельзя отнести к заурядному доносительству, как полагают некоторые платоноведы, ссылаясь на происходившее в те годы внутрицерковное разложение и нравственную нечистоплотность отдельных священников. Поп, как пишет Платонов, «тайно верит и явный стервец для бедноты» [2, с. 506]; а значит, в его доносительстве нет личной выгоды.

 Ещё более неожиданна реакция на действия попа Чиклина (он бьёт его в «скуло»), хотя у рабочего нет симпатии ни к христианству, ни к кулакам-прихожанам. Скорее всего удар Чиклина соотносится с наказанием Активиста, высланного вслед за кулаками: с этой точки зрения Поп, как и Активист, наказаны за бюрократизм, их роднящий, склонность к бумагам. Платонов даёт понять, что немыслимое, казалось бы, на фоне ярой богоборческой борьбы большевиков с Церковью сотрудничество с властными советскими инстанциями мотивируется не психологическими особенностями священника, а антропологическими: он доносит на кающихся в грехах именно потому, что он служитель Бога. Эти эпизоды, по всей видимости, подтверждают принципиальную невозможность у Платонова состыковки чиновно-иерархической системы с диахронно-антропологической.

Вопреки широко распространённому мнению, что «Котлован» – это изображение ужасов коллективизации, идея раскулачивания у Платонова носит позитивный характер. Другое дело, подходы к раскулачиванию, о них писатель рассказывает весьма нетрафаретно. В выявлении единоличников участвует также Миша-молотобоец – деревенский кузнец, которого многолетняя кулацкая эксплуатация превратила в животное (медведя); он определяет кулаков своим звериным нюхом (деметафоризированным у Платонова «пролетарским чутьём»). Строго говоря, его общественная работа подобна доносительству Попа, а если это так, то дело не в нём. Дело в том, что у Миши-молотобойца в отношении к кулакам проявляется антропологический подход, а в «поминальных списках» Попа – бюрократический. Это и объясняет избиение священника-осведомителя Чиклиным, рабочим-двадцатипятитысячником, отправленным партией в деревню в целях усиления колхозного строительства: вместо поощрения партийный уполномоченный бьёт его кулаком в «скуло». Очевидно, что Платонов приравнивает избиение Попа к наказанию Активиста, которого, как ни странно, высылают вслед за раскулаченными им единоличниками. Впрочем, ничего странного в этом нет: Поп и Активист получают наказание за бюрократизм – сближающую их страсть к деловым бумагам. Между тем сотрудничество Попа с советской властью Платонов объясняет, на первый взгляд, удивительным образом: священник доносит на своих кающихся в грехах прихожан именно потому, что он священнослужитель.

Бюрократизм как психофизический компонент, сближающий догматическое христианство и определённую категорию советских управленцев, Платонов показывает и в «Шарманке». В этой перспективе он и предстаёт историософским явлением, имеющем цель и исторический смысл. Наиболее последовательно теория бюрократизма изложена в «Записках государственного человека» Шмакова: «…чиновник и прочее всякое должностное лицо – это ценнейший агент социалистической истории, это живая шпала под рельсами в социализм. / Служение социалистическому отечеству – это новая религия человека, ощущающего в своём сердце чувство революционного долга. / Воистину в 1917 году в России впервые отпраздновал свою победу гармонический разум порядка! / <…>. / Бюрократия имеет заслуги перед революцией: она склеила расползавшиеся части народа, пронизала их волей к порядку и приучила к однообразному пониманию обычных вещей» [1, с. 136].

Однако шмаковская теория бюрократизма не так очевидна, как кажется. Иван Федотыч неспроста вспомнил о заслугах бюрократии перед революцией: его рассуждения нельзя будет правильно понять, если не учесть того, что он рассматривает бюрократизм через призму преображающего воздействия чиновничьего аппарата на структуру нового общества. «Новой религией» Шмаков называет служение социалистическому отечеству; в контексте бюрократического служения строящееся социалистическое общество выступает предметом веры, сменяющей христианство. Одновременно это означает, что бюрократы становятся «заместителями пролетариев». Об этом он говорит своим сослуживцам: «…Чувствуете мудрость? Всё замещено! Всё стало подложным! Всё не настоящее, а суррогат! <…>. Поэтому-то так называемый, всеми злоумышленниками и глупцами поносимый бюрократ есть как раз зодчий грядущего членораздельного социалистического мира» [1, с. 150–151].

Шмаковская теория показывает, что бюрократизм как историософское явление находится в сложных отношениях и с догматическим христианством, и с социализмом. По Шмакову, бюрократизм вытесняет христианство, определённым образом ему наследуя. Курс на вытеснение обнаруживается в конфликте Ивана Федотыча с заведующим административно-финансового отдела Бормотовым, «человеком дореволюционного качества», стоящем на пути его прогрессивных управленческих начинаний, что закономерно, так как бормотовский бюрократизм тесно связан с христианской идеологией. На праздновании двадцатипятилетнего юбилея чиновной деятельности Бормотова Шмаков делает любопытное наблюдение о дореволюционных бюрократах: «…История текла над их головами, а они сидели в родном городе, прижухнувшись, и наблюдали, усмехаясь, за тем, что течёт. Усмехались они потому, что были уверены, что то, что течёт, потечёт-потечёт и остановится. Ещё давно Бормотов сказал, что в мире не только всё течёт, но и всё останавливается. И тогда, быть может, вновь зазвонят колокола. Бормотов, как считающий себя советским человеком, да и другие, не желали, конечно, звона колоколов, но для порядка и внушения массам единого идеологического начала и колокола не плохи. А звон в государственной глуши несомненно хорош, хотя бы с поэтической точки зрения, ибо в хорошем государстве и поэзия лежит на предназначенном ей месте, а не поёт бесполезные песни» [1, с. 147].

Шмаковские сослуживцы отнюдь не мечтают о реставрации царского режима и опекаемой им Церкви; они хотят ввести в советскую повседневность строгий распорядок, аналогичный церковному. Этот распорядок совершенно чужд (отвергнувшему царизм) социализму; однако бюрократическая фокусировка проблемы свидетельствует о том, что он отчуждён и от (живой) веры в Иисуса Христа. По Платонову, в церковной организации проявился бюрократический компонент христианства, но он не отвечает сути дарованной человечеству Христом веры. Для дореволюционных бюрократов это не принципиально; поэтому-то Бормотов и не видит разницы между царским режимом и советской властью: «…что такое Губком? А я вам скажу: секретарь – это архиерей, а Губком – епархия! Верно ведь? И епархия мудрая и серьёзная, потому что религия пошла новая и посерьезней православной. Теперь на собрание – ко всенощной – попробуй не сходи! Давайте, скажут, ваш билетик, мы отметочку там сделаем! Отметочки четыре будет, тебя в язычники зачислят. А язычник у нас хлеба не найдёт! Так-то!..» [1, с. 148].

Однако для Шмакова дело обстоит иначе; нет ничего удивительного в том, что он осуждает набожность жителей градовской губернии, видя в ней «мракобесие». В своих «Записках…» он формулирует исторический смысл бюрократии так: «…Нам нужно, чтобы человек стал святым и нравственным, потому что иначе ему деться некуда. Всюду должен быть документ и надлежащий общий порядок. / <…>. / Бумага, изложенная по существу и надлежаще оформленная, есть продукт высочайшей цивилизации. Она предучитывает порочную породу людей и фактирует их действия в интересах общества. / Более того, бумага приучает людей к социальной нравственности, ибо ничто не может быть скрыто от канцелярии» [1, с. 137].

Исторический смысл бюрократии и определяет отношение Шмакова к (церковному) христианству. Церковь стремилась избавить человека от присущему ему по природе греха; однако она никогда не была последовательной в проведении этой задачи. Церковь лишь частично контролировала бытие человека; она оставила без внимания время «так называемой личной жизни», поэтому государство так и не стало человеческой «душой» [1, с. 154]. Этот пробел Шмаков устраняет в своём (адресованном советской бюрократии) итоговом социально-философском труде «Принципы обезличения человека, с целью перерождения его в абсолютного гражданина с законно упорядоченными поступками на каждый миг бытия».

По Шмакову, бюрократ стремится заместить пролетария, т.е. между ними завязывается борьба, в некотором роде конкурентная, ставкой в которой является истинная структура общества. Некогда Бормотов утверждал, что бюрократию оправдывает закон: «…Уничтожьте бюрократизм – станет беззаконие! Бюрократизм есть исполнение предписаний закона…» [1, с. 151]. Эта мысль глубоко западает в сознание Ивана Федотыча. Изобретения (вещей), размышляет он, не приносят обществу прока; между тем, как только появляется человек, возле него заводится «бумага» (закон). Но если не будет человека, может быть, не будет и «бумаги»? Эта мысль соблазняет его уйти из мира и затвориться в «глухом скиту», тем более что «бумаги», удостоверяющей учреждение мира, нет и, следовательно, мир не существует; однако он отгоняет её от себя [1, с. 155–156]. Итогом мучительных размышлений Шмакова становится вывод о том, что реальность мира возможна только благодаря закону, который «предучитывает» греховную природу человека. Но та же исходная недостоверность мира внезапно рождает в нём «преступную мысль» о незаконности самого закона: «…Не есть ли сам закон или другое присутственное установление – нарушение живого тела вселенной, трепещущей в своих противоречиях и так достигающей всецелой гармонии?» [1, с. 156]. Согласно Платонову, эта мысль, в целом соответствующая марксовову диалектическому материализму, выражает противостоящую бюрократии пролетарскую позицию. Если бюрократы опираются на ограничивающий человеческие возможности закон (директиву, указание и т.п.), то пролетарии – на освобождающую от ограничений силу (энергию). Между тем диалектический материализм интересует писателя постольку, поскольку он вносит определённость в противоречивое содержание исторического процесса. Более пристальное внимание он уделяет именно его содержанию – отношениям с догматическим христианством вытесняющей его новой социальной структуры, за приоритет в которой спорят бюрократия и пролетариат.

Библиографический список

1. Платонов А.П. Город Градов // Платонов А.П. Эфирный тракт: Повести 1920-х – начала 1930-х годов. – М., 2009.

2. Платонов А.П. Котлован // Платонов А.П. Впрок: Проза. – М., 1990.

3. Платонов А.П. Шарманка // Платонов А.П. Ноев ковчег: Пьесы. – М., 2006.

4. Яблоков Е. О типологии персонажей А. Платонова // «Страна философов» Андрея Платонова»: Проблемы творчества. – М., 1994.

Илл.: А. Платонов