Историософский подход Платонова к бюрократии настойчиво требует разрешения вопроса о природе человеческой морали. Бюрократия считала закон фундаментальным явлением, потому что видела в человеке тяготеющее ко злу греховное существо. Позиция платоновского пролетариата определяется представлением об изживании (ассоциирующейся с греховностью) неразумности в период возникновения «надстройки»-сознания, который эволюционно-исторически обозначен явлением Иисуса Христа. Тем не менее это обстоятельство не снимает вопроса о зле и (соответственно добре). Говоря кратко, Платонов считал, что добро – это превращённое зло. Это положение отражает логику диалектического материализма; однако диалектика писателя, как это у него постоянно происходит, не высвечивает содержание отношений зла и добра. Если угодно, диалектика Платонова есть свидетельство о том, что в человеческой природе нет ни зла, ни добра, поскольку они являют собой определённые показатели «вещества существования». Это «диалектическое» положение, показывающее относительность категорий зла и добра, лежит в основе всех без исключения платоновских персонажей (независимо от их социальной характеристики), но в силу разных причин его не всегда удаётся выявить.

Наиболее выпукло «диалектику» зла и добра Платонов показывает в образах детей. Обратим внимание на крохотный эпизод из «Чевенгура», в котором писатель изображает малолетнего Прошку Дванова. Прохор Абрамович говорит сыну, что в скором времени ему, как и Саше, придётся идти побираться Христа ради; однако сталкивается с решительным возражением мальчика: «Я не пойду… я воровать буду. Помнишь, ты говорил кобылу у дяди Гришки свели? Они свели, им хорошо, а дядя Гришка мерина опять купил. А я вырасту, украду мерина» [2, с. 35]. Прошка намеревается стать вором; однако его решение проистекает не из одержимости злом (желания причинить чужому человеку страдание); в своём воровском деле он видит исключительно добро. Дяде Гришке, соседу, пропажа лошади не сделает жизнь хуже, у него есть деньги, купит себе ещё; Двановым же ворованная лошадь переменит жизнь – обратит её из плохой в хорошую. Не будет ошибкой сказать, что Прошка превратно толкует понятия зла и добра, не понимая их социального значения; между тем Платонов пишет о другом. Для малолетнего Прошки мир есть круг телесных отношений семейственности, в котором понятия о зле и добре беспредметны (или, в социальной перспективе, ещё не выделены и поэтому не различаются). И это неудивительно: родительская забота о детях не содержит значения добра, а отказ от неё, напр., оставление ребёнка на волю судьбы, – значения зла. То есть платоновские образы детей показывают, что зло и добро являются социальными конструктами, образующимися на основе процессов психофизического порядка, значения которых, хотя и обладают потенцией выхода в сферу общественных отношений, имеют собственную логику. По Платонову, знание об этих процессах и делает разговор о зле и добре содержательным.

Парадокс платоновских детей – осмысление выражающей социальную перспективу «диалектики» зла и добра в образах, которые в явном виде эксплицируют антропологическую проблематику, – имеет историософский генезис. Есть основания полагать, что он восходит к идее ап. Павла о том, что зло – характеристика детского (первоначального) периода существования человечества (отсюда у него и возникает образ Закона-«детоводителя»). Используя идею апостола в расподоблено-метафизическом ключе, Платонов насыщает своё представление о «надстройке» христологическими коннотациями, которые, будучи неотделимы от вопроса о Святом Духе, детализируют содержание диалектико-материалистического понимания тех или иных сторон (этапов, состояний) бытия человека. С этой точки зрения закономерно, что наиболее эссенциализированное осмысление «диалектики» зла и добра получает у писателя выражение в таком произведении, как рассказ «Уля» (1939), в определённом смысле и в самом деле детском, как представляется платоноведам. В «Уле», как и в других рассказах о детях, Платонов сводит к минимуму политико-идеологические контексты; при этом он ни на шаг не отклоняется от художественной философии, заявленной в его «взрослых» произведениях в социально заострённой форме. Рассказ писателя сложен (местами просто загадочен) и одновременно прост – если его рассматривать в контексте «детской» проблематики (того же) «Чевенгура».

«Уля» – изложенная Рассказчиком история девочки-найдёныша, которую он некогда услышал от своей бабушки, бывшей в ту пору настолько пожилой, что все называли её «старая бабушка». Как-то раз под сосной у колодца сельчане обнаружили оставленного матерью младенца двух недель от роду. Оказалось, что этот ребёнок, – девочку окрестили Ульяной, – обладает удивительным свойством: «В глазах Ули отражалась одна истинная правда. Если жестокий человек имел красивое лицо и богатую одежду, то в глазах Ули он был безобразным и покрытым язвами вместо украшений» [1, с. 77–78]. Впрочем, не всякий мог узнать до конца, что было на дне Улиных глаз, так как девочка часто моргала; но у одного человека, перекупщика Демьяна, это получилось. Это был зажиточный мужик, сколотивший состояние на хлебной спекуляции (торговле зерном по завышенной цене в неурожайные годы). Демьян увидел себя в глазах Ули не таким, каким он всем казался, а таким, каким он был «по правде»: «с алчной пастью и лютым взором» [1, с. 77]. Демьян бросил нажитое и ушёл странствовать; через несколько лет он возвратился в деревню и стал хлебопашцем. В истории Демьяна, человека, которого пробудившаяся совесть привела к осознания своей неправедности, на первый взгляд, всё понятно; однако его история предстанет не столь простой, если мы взглянем на неё через призму другой истории – Улиной подруги Груши.

Это была девочка четырёх лет с длинным лицом, за которое её прозвали «кобылья головка»; она была «сердитая нравом», не любила людей, даже своих родителей, и говорила, что «скоро убежит из дома далеко-далеко и никогда не вернется, потому что тут плохо, а там хорошо» [1, с. 81]. Между тем с Грушей происходит то же самое, что и с Демьяном: увиденная в Улиных глазах «истинная правда» испугала девочку, и она изменилась – стала добрее. Заметим, что, кроме злости, у Демьяна и Груши не было ничего общего. Перекупщик был взрослый человек, хорошо знавший жизнь (с её социальными проблемами); его-то, это знание, он и обратил к своей выгоде, став наживаться на несчастиях ближних. Девочка же была совершенное дитя, не знала ни людей, ни жизни; и была по сути обездоленной – может быть, в прозвище «кобылья головка» и не было насмешки, но оно, несомненно, давало знать о её некрасивости и этим наносило обиду.

Разность обстоятельств выражения злости у Демьяна и Груши Платонов использует для рассмотрения зла в его сущностном измерении – как аспекта самой природы человека. Собственно говоря, писатель ставит вопрос иначе: какова природа человека, если он может быть то злым, то добрым, то, как Прошка Дванов, и злым, и добрым одновременно, или, как его отец, Прохор Абрамович, так сказать, не замеченным ни в зле, ни в добре. Был ли старший Дванов злым? Он привёл сироту Сашу в свою и без него переполненную «нахлебниками» (детьми) семью, кормил, заботился, а когда его пришлось отправить (отнюдь не по своей воле!) побираться, тосковал по нём; всё это однозначно свидетельствует о его доброте. Однако Платонов писал о нём по-другому: «Прохор Абрамович давно оробел от нужды и детей и ни на что не обращал глубокого внимания… и поэтому он всем казался добрым человеком. <…>. Он ходил, жил и трудился как сонный, не имея избыточной энергии для внутреннего счастья и ничего не зная вполне определённо. <…>. Умножение детей уменьшало в Прохоре Абрамовиче интерес к себе; ему от этого становилось как-то прохладней и легче…» [2, с. 32]. И такие персонажи встречаются у писателя сплошь и рядом.

Было бы наивно полагать, что Демьян и Груша не понимали своего зла, и его отражение в Улиных глазах стало для них откровением. Уля стала посредником в их отношениях с миром, и именно в этой перспективе нужно рассматривать её способность отражать «одну истинную правду». Девочку взяла к себе бездетная семейная пара; они не чаяли в ней души – так любили, что просыпались ночью от тоски и шли глядеть на неё. Между тем вскоре обнаружилось, что Улю пугает буквально всё, на что она ни посмотрит: и робкая бабочка, и заботливая приёмная мать, и дружелюбные сверстники, и проч. Они казались ей страшными, и она боялась их. Но вот что поразительно: чем добрее был человек, тем страшнее он представлялся Уле, как, напр., Старая бабушка. Единственным существом, с которым ей было спокойно, являлась, как ни странно, злая некрасивая Груша: она видела в ней «добрую любящую подругу, хорошую лицом» [1, с. 81–82]. Вскоре люди догадались, что доброе кажется Уле злым, а злое – добрым. Улины глаза не видели правды, но именно поэтому, сказала Старая бабушка, в них и отражалась правда людей о самих себе: «…В самой-то ней вся правда светится, а сама она света не понимает, и ей всё обратно кажется…» [1, с. 81].

В образе Ули Платонов выражает идею о двух конфликтующих друг с другом – и, кажется, непримиримо – правдах человека: правде, которая отражается в нём, и правде, которую он видит. Однако дело у писателя обстоит ещё сложнее. Однажды в деревне появляется родная мать девочки; тоска по дочери привела её к тому месту, где она её когда-то оставила. Мать поцеловала Улины глаза, и они исцелились. С тех пор девочка перестала бояться и стала видеть мир правильно: доброе добрым, злое – злым. Но её глаза утратили способность показывать «истинную правду». «Людям не нужно видеть правду, – сказала [Улина] мать, – они сами её знают, а кто не знает, тот и увидит, так не поверит…» [1, с. 84]. В этих словах, которые выступают своего рода «моралью» рассказа, Платонов соединяет две правды воедино, указывая на разрешение их конфликта; однако они не снимают порождённого правдами драматизма человеческого существования. В «послесловии» к своей истории Рассказчик говорит, что Уля стала девушкой необычайной красоты: «…столь красивой, что была лучше, чем нужно людям: и поэтому люди любовались ею, но сердце их оставалось равнодушным к ней» [1, с. 84]. Почему же они оставались равнодушны к её красоте? Не связано ли это с той притягательностью, которой она обладала, когда её глаза, видевшие всё «обратно», показывали людям «истинную правду»?

Загадки рассказа «Уля» открываются в свете уже не раз звучавших на страницах произведений Платонова идей. В основе рассказа лежит инверсивно представленная мысль писателя о том, что мать своим телом заслоняет ребёнка в его первоначальный период жизни от жестокого мира. Ребёнок беспомощен без матери, мир со всех сторон грозит его жизни. В этом-то и причина страха Ули, который вызывает в ней даже такое хрупкое существо, как бабочка. Платонов концептуализирует факт беспомощности ребёнка в отношениях с миром – вводит его в качестве психофизической особенности в действительность младенца, которая (перспективно) имеет также фактичность иного – социального – рода. Возвращение Улиной матери соответствует исходному положению платоновской мысли: мать заслоняет дочь от мира, и он становится для девочки материнской тенью – нестрашным, похожим на мать, родным. В этой ситуации индивидуальная фактичность ребёнка сливается с социальной фактичностью. Очевидно, что в истории Ули преломляются судьбы платоновских «самодельных» людей, в частности – чевенгурских «прочих».

Однако это только основа рассказа. Предметом пристального внимания Платонова является видение мира, которое возникает в ситуации рассогласования индивидуального и социального восприятия действительности, в случае ребёнка-сироты выступающее в кристальной чистоте. Это приводит писателя к идее о двух человеческих правдах: прямого контакта с миром и опосредованного. Из рассказа следует, что обычные представления человека о мире, окружающих и самом себе опосредуются базовыми отношениями, в которых осуществляется его индивидуальное бытие. Зло и добро, понятия, которыми человек оценивает свою действительность, называют реальность взаимодействия людей, их коллективного бытия. Это, в понятиях Платонова, «надстройка» (душа, идея), а не онтология. Сельчане, конечно же, знали, что Демьян-перекупщик – злой человек; это показывали его отношения с окружающими (хлебная спекуляция). Иначе говоря, злым Демьян предстаёт в (определённых) социальных обстоятельствах. Отношения человека, независимо от того, являются они результатом неких социальных обстоятельств или их источником, определяют его кажимость, и зачастую он ничего не может в этом изменить. Но отражающаяся в Улиных глазах «истинная правда» показывает естество Демьяна. Что же она собой являет?

Рассказчик об этом говорит, описывая Улю-младенца: «У неё были большие ясные глаза, и всякий человек видел, что в их глубине, на самом их дне, находится самое главное, самое любимое на свете, и каждый хотел вглядеться в глаза Ули и увидеть на дне их самое важное и счастливое для себя…» [1, с. 77]. Люди надеются увидеть «самое важное и счастливое» как сущее, полагая, что его отражают только глаза младенца. Но видят они иное – своё убожество, т.е. жестокий мир, в котором для них нет счастья. «Самое важное и счастливое» – это «рай материнского тела», в котором мир предстаёт человеку, когда он появляется на свет; это действительность, в которой нет места разладу между человеком и миром: в совокупном «веществе существования» матери и его самого человек обнаруживает свою полноту. Глаза Ули не отражают «самого важного и счастливого», ибо она разлучена с матерью и больше не знает своего «детского рая»; её глаза показывают людей, которые утратили «рай материнского тела» и так и не нашли компенсацию этой утрате.

Обнаруживаемая в Улиных глазах «истинная правда» состоит в том, что люди предстают в своих неполных образах, указывающих на разлад с миром, – жалкими, уродливыми, никчёмными; и здесь не играет никакой роли то, какими они казались – злыми, как Демьян, или добрыми, как Старая бабушка. Осознание человеком «истинной правды» не есть усвоение своей социальной характеристики, формирующейся на фоне моральных норм сообщества; оно происходит в результате выявления несоответствия себя своему полному («райскому») образу. Знание о полном образе показывает человеку потенциал его развития и устремляет к поиску путей достижения этого образа, на которых он становится менее злым, добрее. Это и происходит с Демьяном: «истинная правда» открывает, что его богатство – то, как он поступал с окружающими, наживая его, – ни на шаг не приблизило его к «самому важному и счастливому для себя».

Значимость видения человеком несоответствия своему полному образу показывает (от противного) Улина дружба с Грушей. Мир страшен во всех своих проявлениях; между тем больше всего Уля боится людей слывущих добрыми, а не злыми, как «сердитая нравом» Груша, которые (по идее) должны быть самыми страшными. Но это мнимый парадокс: Груша снимает Улин страх тем, что в ней (в принципе) нет противоречия с миром, она (в целом) точно так же зла, как и его действительность. Эта тождественность (ситуативно) примиряет Улю с жестоким миром: она конституирует зло как свойство человеческого естества и утверждает неизменность (завершённость) образа самого человека. Однако это неправда: образ человека формируется в отношениях с миром, поэтому он подвижен, изменяем. В своих неполных образах люди не злы и не добры, но онтологически ущербны, так как в виду недостатка «вещества существования» они не могут достичь согласия с миром. В злодействе человек восполняет недостачу своего «вещества существования»; но оно есть такое отношение между людьми, которое не вносит изменения в его, человека, рассогласованность с миром. К согласию с миром людей приводят взаимодействия, в которых их «вещества существования» соединяются в одно: они уравнивают в людях избыток и недостаток сил жизни, тем самым делая мир добрее, роднее. Но эти взаимодействия вырабатывают доброту и в самом человеке, образовывая условно-символический круг нравственных значений сообщества.

Библиографический список

1. Платонов А.П. Уля // Платонов А.П. Сухой хлеб: Рассказы, сказки. – М., 2012.

2. Платонов А.П. Чевергур // Платонов А.П. Впрок: Проза. – М., 1990.

Илл.: Иллюстрация к рассказу Платонова А.П. "Уля"