Примечание к заглавию - в конце текста. [i]

«Все мы одинаки» – сказано где-то Толстым[ii]. Но о том же Толстом известный протоиерей Иоанн Восторгов (расстрелянный после Октябрьской революции троцкистами за свои русские патриотические убеждения), отмечая «несомненный великий дар художественного творчества» писателя, говорил, какая пропасть лежит между двумя людьми – тем же Толстым и Иоанном Кронштадтским. «Какая разница жизни и деятельности» «двух пророков»: «одного слугу Христова, другого — антихристова, одного — как служителя духовного созидания, другого — как мрачного гения отрицания и разрушения» (Святые черносотенцы. Москва, Институт русской цивилизации, 2011, с. 703).

Из своего опыта долгой жизни я вывел три принципа, по которым можно разделять людей: совесть, благодарность, убеждение. Во всей своей жизни я не знал примера совести более показательного, сильного, чем поведение моей бабушки по матери — бабушки Анны (это было в 30-х годах прошлого столетия), которая, узнав, что нашей матери с её кучей детей предлагают переселиться из барака в большой, раскулаченный дом – сказал строго: «не смей, это не твой дом. На чужом горе не жди добра». Так и осталась мать ютиться в барачной комнате с оравой детей.

Совесть, как глас Божий, руководила русским народом в его исторической жизни, была опорой его моральных сил в противодействии неправде, социальной несправедливости, была грозным знаком возмездия своим поработителям. Митрополит Антоний (Храповицкий), необычайно высоко ставивший Достоевского как христианского писателя, говорит о нём (в статье «В день памяти Достоевского»), что он «учил нас прежде всяких теорий слушать голос своей совести», был убежден, что «у русского человека преимущественно пред всеми народами развито чувство милосердия и сострадания», чувство «жалостливости» (Митрополит Антоний (Храповицкий). Сила православия. Москва, Институт русской цивилизации, 2012, с. 360, 444).

В повести В. Астафьева «Где-то гремит война» женщина-сибирячка получила похоронную на мужа (время действия — 1942 год). Молит семнадцатилетнего племянника навестить её. И вот между ними происходит знобящий душу разговор. Она «надумала удавиться». Её маленьких детей «приберут в детдом, кормить, одевать станут. А то и мне смерть, и им смерть». Потрясенный тёткиной мыслью о самоубийстве, племянник надрывным криком хочет перебить безумие несчастной, но сам, вместе с нею, мается в ставшей общей беде. Вот оно, пронзительное чувство русского сострадания, жалости.

В другой повести В. Астафьева «Кража» говорится: «Мальчишка, конечно, и не подозревал, что сейчас в нём пробудилась и заговорила российская жалость, та ни с чем не сравнимая жалость, которая много вредила русским людям, но и помогала сохранить душу, оставаться людьми».

Чувство жалости у меня было с раннего детства. Жалость к гусям, которых разводили в доме бабушки Анны, где мы тогда жили с матерью после смерти отца[iii]. Я пас гусей, неподалеку от дома, на лугу (называли его стариной), и дядя Федя, занимавший с женой и маленькой дочкой отгороженную перегородкой комнату в пятистенной избе, странно шутил: вот скоро твоих гусей будем резать. Я злился, как-то ответил ему безобразной глупостью: «Зарежь свою Нинку» (эта дочка его рано умерла). Дядя страшно рассердился, назвал меня дураком, но после уже не повторял свою шутку.

Жалел мать, когда она вышла замуж за мужа своей подруги, просившей её перед своей смертью не оставлять сиротами пятерых её детей (и мать исполнила её просьбу, и все они, Агаповы, называли её матерью). Долго я не хотел уходить из бабушкиного дома, но зная, как переживает это мать, все-таки перебрался в барак. Помню, как однажды, выйдя на улицу, я обернулся и посмотрел на окно и, видя открытую форточку, возвратился в комнату, боялся, что мать простудится, может заболеть и умереть. Это был какой-то приступ страха, что мать может умереть.

Вообще, с матерью в моей жизни связаны какие-то особенные, почти мистические переживания. Когда-то (кажется, в 60-е годы) дочка моего двоюродного брата по матери Бориса Конкина, учившаяся в музыкальной школе, записала на пленке пение моей мамой русских старинных народных песен, и вот приехавший ко мне её отец, желая порадовать меня, включает запись, что-то пискнуло, и меня как током ударило! «Перестань!» Голос мамы, а её нет! Жутко! Не только слушать, но и не мог держать эту запись у себя. Передал её самому младшему брату Александру, который и хранит её у себя дома.

Когда я после ранения на фронте и госпиталя уезжал в 1944 году в Москву учиться в МГУ, дед по матери Анисим Иванович Конкин, работавший машинистом на местной ватной фабрике, провожал меня сердитыми словами: «Учиться поехал, а кто матери помогать будет. Посмотри на неё, почернела вся». Мать молчала, понуро опустив голову. С нею оставалась куча детей. И эта мелкота, и сама она больно пощипывали мою душу все пять лет моей университетской жизни и, бывало,  когда я приезжал к ним на каникулы со сбереженными белыми батонами (иногда их давали нам  как инвалидам Отечественной войны по талонам  вместо чёрного хлеба), все получали по куску невиданной еды, и нельзя было без щемящего чувства смотреть на изголодавшуюся малолетнюю братву. И они не только выжили в военную и послевоенную пору (под печальные угрозы матери: «ребята, не будете меня слушаться – я умру»), но и каждому нашлось место в жизни по его способностям. Трое окончили институт, четвертый техникум. Разъехались по разным городам страны, у всех была налаженная семейная жизнь, работа. Когда собирались все вместе у матери – вспоминали прошлое, забавные истории, скудные радости нищего детства, а хлопотавшая у застолья мать, помня их голодные глаза за пустым столом в те военные, послевоенные времена, говорила как бы в возмещение тех лишений: «Ешьте, ребята».

Судьба хранила, возможно, по её молитвам, жизнь, благополучие её детей, их семей, но вот, незадолго до её смерти, грянула «перестройка-революция», взорвавшая страну, обрекшая народ на неисчислимые страдания, на вымирание. На тех заводах, в конструкторских бюро, где работали мои братья по матери, пошли сокращения, увольнения, переводы с «оборонки» на выпуск «кастрюль» (о чём признавался сам Горбачев). Открывался зловещий смысл слов «безработица», «вымирание народа». В середине девяностых (1997) умер от инсульта живший в г. Энгельс (Саратовская область) старший из агаповских братьев Борис. На похоронах было много людей, но таких молчаливых поминок я не видел в своей жизни, ведь это был пик людского мора в России. О происходившем в России ужасается, чуть ли не плачет от жалости даже известная исполнительница роли «интердевочки» в одноименном фильме Елена Яковлева: «Жизнь за окном? Не дай Бог, я начну её понимать. Если я открою это окно и целиком окунусь в эту жизнь, то я сдохну. От жалости к людям, от того, что с ними делают… вокруг столько нищеты и запредельного».

Я не мог воочию видеть положение моих братьев, далековатых от Москвы (Череповец, Горький), но Николай (Коля – по привычке с детства называли друг друга уменьшительными именами) жил ближе к Москве — три часа на электричке, и вся его жизнь в проклятых девяностых, можно сказать, проходила на моих глазах. Оказавшись безработным, он нашёл в Калуге поставщика тележек и занялся тем, что, закупая у него эти тележки, перепродавал их подороже в Москве, приезжая сюда регулярно дважды в неделю и останавливаясь у меня. Моя московская малогабаритная квартирка стала единственным пристанищем, где он мог отдохнуть от своих изнурительных поездок. Сам я тогда был в крайней нужде, немалые деньги от изданных книг, других литературных гонораров были уничтожены «гайдаровскими реформами»[iv], мизерная зарплата в Литинституте, пенсия (да и то надо было выбрать что-то одно из них), но при всём этом, кто же, кроме меня, мог помочь несчастному брату? И в течение десяти с лишним лет ежемесячно посильно деньгами помогал ему. И жена Татьяна, жалея его, всегда встречала как члена семьи.

Однажды я с братом Дмитрием (Лобановым), возвратившись в Москву из Жмеринки, где он в молодости долго служил офицером в армии, в ракетных частях, и куда уговорил меня поехать погостить к жившему там брату жены, так вот, однажды, сойдя с поезда, идя по перрону Киевского вокзала я вдруг в толпе слышу голос: «Тележка не нужна?» Коля! Стоит с двумя тележками в руках, смотрит и не видит, будто не узнает меня. Усталый, измученный вид от трехчасовой дороги, часто на ногах в тамбуре, от бродяжничества по вокзалу в поиске покупателя. Эти поездки могли стоить жизни. Как-то он не появился у меня в обычный для него день, а когда пришёл на следующей неделе, я вскрикнул: «Коля, что с тобой?» Лицо в кровоподтеках, жалкая улыбка. Рассказал, как в вагоне электрички к нему подошёл неизвестный человек, потребовал документы, у Коли их с собой не оказалось, тогда на остановке тот вывел его из вагона, чтобы отвести в милицию, пошли в сторону от платформы и далее Коля не помнит, что произошло с ним — очнулся лежащим на земле без тележек, никого рядом. Видно, мнимый «контролер» брызнул ему в лицо чем-то снотворным, и упавшему головой на каменную дорогу злосчастному торговцу оставалось только благодарить судьбу, что остался жив.

Самое страшное ожидало бедного Колю впереди. Бесследно пропала его молодая дочь Оля. Кажется, он обезумел в неотвязных своих мыслях о ней. Где его дочь? Калужская милиция скрывает правду о ней! Не подействовало на него и то, что связавшийся с калужской милицией по моей просьбе Александр Андреевич Проханов получил объективную информацию о ходе следствия. Бедный отец исходил всю Калугу, расспрашивая людей, осматривал пруды на окраине города, приходил в храмы, монастырь, думая, что дочь могла «уйти в религию». Ходил по моргам. Но, как говорят в народе, беда не ходит в одиночку. Пропала дочь, а тут ещё болезнь жены – с нервными, психическими припадками, с бегством из больницы, и никогда в жизни я не воспринимал так реально смысл слова «трагедия», как в телефонном звонке Коли: «Миша, произошла трагедия. Валя умерла». А до этого в очередной приезд Коли ко мне услышал его телефонный разговор с женой о пропавшей дочери: «Валя, дорогая, не плачь, будем с тобой держаться, ведь правда?»[v]

А однажды у него вырвалось: «Только мама меня бы поняла». Так и любимый мой дядя по матери Алексей Анисимович Конкин, повидавший такое на войне, что при воспоминании пережитого тогда лицо его искажалось судорогой желваков, даже такой человек в предсмертном бреду от обширного инфаркта звал мать на помощь себе.

Но закончу о Коле. Как-то зашёл у нас с ним разговор о математике, и я заслушался. Не мудреной терминологией (не доступной мне, профану), а самим его голосом с нотой торжественности, какой-то даже задушевности. И само лицо его оживилось отсветом внутреннего огонька. Ба! Да ведь я по-настоящему не знал брата! Не знал, можно сказать, скрытого поэта от математики. И кольнуло меня — сколько же творческого сокровища таится в русских людях, так и оставаясь нереализованным «по чужой и по нашей вине», говоря словами поэта[vi]. А ведь многие ли из «успешных» способны на подвиг моего брата. Закончив калужский педагогический институт и отслужив два года в армии, он несколько лет работал в школе, затем, перейдя на работу программиста столичного вычислительного центра, за три года (вместо пяти лет) окончил Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова (учился у академика Тихонова), совмещая работу с учёбой, при ежедневных поездках на электричке в Москву и обратно в Подольск (где он тогда жил), получил полноценный диплом. Как-то он признался мне, что от перенапряжения боялся сойти с ума.

 ***

Что остаётся  у нас к концу нашей жизни? Бродил я по этой призрачной жизни почти целый век и теперь вот как дитя приползаю душой к могилке матери (на московском  Хованском кладбище), где и мне скоро рядом с ней лежать.  «Что всем — то и нам», —  слышал я от неё. Конечно, по-русски это «что всем» — то есть всему простому русскому люду, вот уж поистине избранному судьбины-лиходейки, не знающему соперников в мире по всему пережитому, жестокости испытаний. И вот теперь, в этих бесконечных рядах могил, крестах те же «что всем — то и нам». И для тех, кто приходят сюда и в свое время поселятся здесь в безмолвии. И странно, что я сам будто пришёл  к самому себе, увидел себя со стороны, как когда-то, в том загадочном сне, где будто я умер, стою вместе с пришедшими хоронить  меня, кто-то называет мою фамилию, странно мне это  слышать, но я ничего не могу ни сказать, ни подойти к ним[vii].