Платоновские образы социального верха, независимо от того, к какой эпохе они относятся – предыстории или истории, семантически близки, и это зачастую вводит в заблуждение исследователей творчества писателя; тем не менее они имеют существенное отличие. У представителей социального верха предыстории – Платонов называет их «высшими людьми», «сверхчеловеками», «богами» – имеет место гипертрофия верхней части тела, для представителя истории – выделение верхней части в телесной целостности. Это различие хорошо показано в рассказе «Мусорный ветер», в котором национал-социалистическая Германия изображена как социум предысторического времени. Так, прижизненный памятник Адольфа Гитлера есть «бронзовое человеческое полутело, заканчивающееся сверху головой»: «На лице памятника были жадные губы, любящие еду и поцелуи, щеки его потолстели от всемирной славы, а на обыкновенный житейский лоб оплаченный художник положил резкую морщину, дабы видна была мучительная сосредоточенность этого полутела над организацией судьбы человечества и ясен был его напряжённый дух озабоченности. Грудь фигуры выдавалась вперёд, точно подтягиваясь к груди женщины, опухшие уста лежали в нежной улыбке, готовые к страсти и к государственной речи, – если придать памятнику нижнюю половину тела, этот человек годился бы в любовники девушке, при одном же верхнем полутеле он мог быть только национальным вождём» [3, с. 277]. Образ пытающегося сопротивляться фашизму учёного Альберта Лихтенберга, поборника гуманистических идеалов буржуазного общества XIX в., Платонов связывает с отчуждением верхней части тела от нижней: отторгая от себя жену, превратившуюся в «зверя» Зельду, Лихтенберг воображает, что «он до гроба, навсегда останется человеком, физиком космических пространств, и пусть голод томит его желудок до самого сердца – он не пойдёт выше горла, и жизнь его спрячется в пещеру головы» [3, с. 272]. У представителя социального верха истории нет гипертрофированного доминирования верхней части тела; верхнее и нижнее в его телесности скорее отдалены требующим преодоления расстоянием. В этом ключе Платонов в «Джане» описывает образ Чагатаева, выпускника Московского экономического института: «…он взошёл теперь высоко, на гору своего ума, откуда виднее весь этот летний мир, нагретый вечерним отшумевшим солнцем» [2, с. 113]. Если не учитывать характер отношений социальных полюсов в «конкретных обстоятельствах», семантика платоновской символики верха (голова) может привести к ошибке, и тогда фашистом окажется не только буржуазный интеллигент Лихтенберг, но и коммунист Чагатаев.

Изображаемые в «Счастливой Москве» отношения верха и низа коммунистического общества являют для исследователей большую проблему. Интуицию о «братстве» верхнего Петра и нижнего Евгения, данную Платоновым в статье «Пушкин – наш товарищ», современные платоноведы, подобно А. Гурвичу, склонны воспринимать как громкую декларацию, не соответствующую художественной реальности писателя. Так, завершая свой разбор «Счастливой Москвы», Ю. Пастушенко делает заключение: «Автор хочет показать, что высокое не может быть жизненным, не пройдя испытание низом, что невозможно построение нового мира, а возможен только его живой рост, который и требует первичного вхождения в грязь, поскольку "всё действительно возвышенное рождается лишь из житейской нужды" ("Афродита")» [1, с. 56]. Логика рассуждений исследователя определяется представлением об оппозитивности верха и низа общества, порождающей непреодолимый социальный конфликт. Для Пастушенко полюса коммунистического общества есть пространственно заданные условия существования людей (локусы) или, по-другому, редукция человеческого бытия к социальному статусу. При таком подходе социум предстаёт жёсткой вертикальной конструкцией, допускающей перемещение человека в том или ином направлении, но независимой от его движения. Пастушенко характеризует образ Москвы Честновой понятиями «спуск» и «восхождение», утверждая, что движение платоновской героини по социальной вертикали не имеет связи со структурной реорганизацией общества. Он пишет, что «мотив восхождения несопоставим по значению с мотивом спуска. <...> основная художественная роль его – показать иллюзорность или фантастичность попыток достичь более совершенной жизни» [1, с. 55].

Введённые Пастушенко понятия «спуск» и «восхождение» – это содержательно усечённые платоновские категории рассеяние и собирание, отсылающие к антропологической модели Бога (Христа), т.е. к ситуации взаимодействия вождя и рядового, в которой происходит перераспределение силы жизни: в верхнем человеке «сила совершенной жизни» убывает, в нижнем – прирастает. Поэтому вертикальное движение героя Платонова есть одновременно (частичная) реорганизация социальной структуры; она определяется взаимосвязанными изменениями (по принципу сообщающихся сосудов) «вещества существования» героя и его ближних. Рассуждения Пастушенко о том, что в «Счастливой Москве» мотив спуска служит показу иллюзорности идеи коммунистического общества, не соответствует реалиям романа – включённости героини в двусторонние отношения социальных верха и низа. В основе повествования о ставшей «как город Москва» Честновой лежит антропологическая модель Бога; рассеяние-«спуск» платоновской героини в то же время есть собирание-«восхождение» тех, с кем она сближается на своём пути. Её смущает, что эти люди хотят «рожать от неё детей», а не совершать подвиги на благо общества, но она одаряет их «близкой любовью», понимая, что нужда в любви вызвана слабосилием – незначительностью их «вещества существования». Москва оказывается на самом низу общества, в ЖАКТе Комягина, вследствие растраты силы жизни, произошедшей в ходе обеспечения жизни окружающих (эротические отношения, ампутация ноги и проч., символически представленное в сновидении о поедании страждущими её плоти); происходящее с ней психофизическое превращение отражает изменение фамилии и имени [4, с. 86]. Растрата силы жизни не выводит Честнову из антропологической модели Бога, однако теперь она находится в положении рядового, нуждающегося в вожде.

(То же самое следует сказать и о Чагатаеве, образ которого Пастушенко приводит как пример обличающего идею о построении коммунизма спуска на дно советского общества [1, с. 54]. Назар возвращается в Москву с маленькой Айдым, одной из джан, в которых он рассеял свою силу жизни. Произошедший между Назаром и людьми его народа переход силы, превративший недавнего вождя в рядового, Платонов показывает в сцене встречи с Ксеней, человеком нового поколения: «…Чагатаев и Ксеня сидели против спящей девочки на маленьком диване; они молча глядели на Айдым, на её лицо, где ещё были черты детства, страдания и заботы, и на ясное выражение её зреющей высшей силы, которая делала эти черты уже незначительными и слабыми. Чагатаев взял руку Ксени в свою руку и почувствовал дальнее поспешное биение её сердца, будто душа её желала пробиться оттуда к нему на помощь. Чагатаев убедился теперь, что помощь к нему придёт лишь от другого человека» [2, с. 234].)

Платонов использует образ «рядовой» Москвы для показа внутренних противоречий строительства коммунистического общества, косвенно прослеженных в статье «Пушкин – наш товарищ». Разнонаправленные тенденции развития социальной структуры писатель связывает с образами хирурга Самбикина и инженера Сарториуса, людьми, представляющими верх советского общества. И тот, и другой испытывают к Честновой жгучее чувство, но, решая вопрос о любви, они его изживают совершенно разными способами. В рассказе об испытываемом Самбикиным и Сарториусом чувстве к Москве Платонов переформулировал вопрос о любви к «ближнему» и «дальнему», поставленный Достоевским в романе «Братья Карамазовы». Любовь Самбикина превращается в «умственную загадку», он принимается за её решение и забывает о Честновой, оставляя её без помощи. Суть этой «загадки» он разъясняет так: «Странно, если я буду любить одну женщину в мире, когда их существует целый миллиард, а среди них есть наверняка ещё более высшая прелесть. Это надо сначала точно выяснить, здесь явное недоразумение человеческого сердца – больше ничего» [4, с. 86]. Самбикин не может позволить себе любить Москву, потому что его любовь, случайно выделяя из человечества «ближнего», вносит в социальную структуру неравенство. Он предполагает, что любовь станет по-настоящему возможной только тогда, когда люди приблизятся к своему совершенному образу и выбор среди них не нарушит социального равенства; т.е. хирург останавливается на (в условиях истории понимаемой по-новому) любви к «дальнему». Очевидно, что линия Самбикина призвана указать на негативную тенденцию развития советского общества, которая определяется неверным пониманием социального равенства, ведущим верх социума к отчуждению от низа.

Между тем линия Сарториуса высвечивает иную – позитивную – тенденцию. Инженер вынужден решать тот же самый вопрос, что и Самбикин: «…Внутри его тайно ото всех встретились и сочетались два чувства – любовь к Москве Честновой и ожидание социализма» [4, с. 55]. Наполненный томящей его «силой совершенной жизни», он оставляет квартиру и поселяется в своём учреждении, полностью отдавая себя работе и сослуживцам. Однако у него не получается изжить избыток жизни, и он отправляется на поиски Честновой. Он находит её у Комягина в слабости и делится своей силой. Встреча с людьми социального низа, к которому теперь относится и Москва, даёт Сарториусу (новое) понимание любви к «ближнему». Инженер догадывается, что люди нуждаются в нём столько же, сколько и он в них, ибо, замкнутый кругом эротических отношений с Москвой, выражающих идею о любви к «ближнему» в условиях предыстории, он, как Комягин, бессмысленно истратит себя, и ему приходит мысль «стать как город Москва»: «…Сердце его стало как тёмное, но он утешил его обыкновенным понятием, пришедшим ему в ум, что нужно исследовать весь объём текущей жизни посредством превращения себя в прочих людей. Сарториус погладил своё тело по сторонам, обрекая его перемучиться на другое существование, которое запрещено законом природы и привычкой человека к самому себе. Он был исследователем и не берёг себя для тайного счастья, а сопротивление своей личности предполагал уничтожить событиями и обстоятельствами, чтобы по очереди могли в него войти неизвестные чувства других людей. Раз появился жить, нельзя упустить этой возможности, необходимо вникнуть во все посторонние души – иначе ведь некуда деться; с самим собою жить нечем, и кто так живёт, тот погибает задолго до гроба…» [4, с. 94–95].

Произведения Платонова показывают, что важной проблемой для писателя являлся вопрос об антропологической разнокачественности социального верха. Упрощённо и очевидно этот вопрос очерчивается в повести «Джан». Чагатаева направляет к джан ташкентский ЦК партии, но он не первый, кто был призван спасти народ от гибели и приобщить его к новой жизни. Придя в Сары-Камыш, Назар обнаруживает уже действующего там представителя Советской власти – Нур-Мухаммеда, уполномоченного райисполкома. Позднее выясняется, что Мухаммед – скрывающий своё истинное лицо враг трудового народа: он пытается увести джан в Афганистан, чтобы продать народ в рабство и безбедно жить среди баев. Между тем Платонов придаёт Нур-Мухаммеду и другие, отнюдь не байские, черты; они, как считал писатель, не столько характеризуют образ бая-эксплуататора, но сколько высвечивают сущность этого образа. Посланный спасать народ, Мухаммед ничего не предпринимает; однако он ведёт строгий учёт живых и мёртвых джан, терпеливо дожидаясь, когда люди все до единого вымрут, дабы представить в райисполком отчёт о своей командировке. Как ни странно, на поверку Нур-Мухаммед оказывается чиновником-бюрократом: Чагатаев заметил, что у направившегося уже в сторону Афганистана Мухаммеда «до сих пор лежал за пазухой учрежденческий портфель среднего служащего; может быть, Hyp-Мухаммед всю свою жизнь считал лишь временной командировкой в дальние места, и единственная прелесть его существования заключалась в том, что можно оставить изжитое место и уйти на новое: пусть погибают остающиеся!» [2, с. 185].

Сталкивая в повести Чагатаева и Нур-Мухаммеда – уполномоченных партии и райисполкома, Платонов выводит образы представителей двух составляющих социальный верх групп: вождей и бюрократов. Однако далеко не во всех произведениях писателя бюрократ столько враждебен народу, как Мухаммед; у него есть и более сложные персонажи этого типа. Строго говоря, у Платонова не так уж много собственно чиновников-бюрократов; бюрократизм является элементом психофизики его персонажа; у одного он больше, у другого меньше, у кого-то собственный, у кого-то привходящий. Чаще всего он проявляется в страсти к протоколам, спискам, описям, балансам и т.п. У Прошки Дванова – это опись имущества города Чевенгура, у Симона Сербинова – баланс встреченных и потерянных им людей, у Комягина – список личного имущества, у Агасфера – требование (перечисление) необходимых ему вещей, у Активиста («Котлован») – резолюции из центра и т.д. Но бюрократами их назвать сложно. Ещё сложнее увидеть бюрократа в Чепурном: в чевенгурском предревкома нет ни малейшей расположенности к бумажным делам, тем не менее тем он ревностно ими занимается. Чего стоит одна только его резолюция «Исполнено», которую он ставит на том Марксова «Капитала».

Антропологическая специфика бюрократизма может быть рассмотрена на примере Игнатия Мошонкова, одного из самых колоритных персонажей «Чевенгура». Он уполномоченный волревкома; эта должность даёт ему основания считать себя «районным Лениным». В то же время Мошонков переименовывается в Достоевского: к этому его подталкивает самосознание, настаивающее на выражении в имени человеческой сущности. По Платонову, в психофизике Мошонкова происходит борьба олицетворяемых образами Ленина и Достоевского начал, в которой, как показывает его деятельность (молебен и проч.), победу одерживает последнее. Это и констатирует Копёнкин, разоблачая его претензии: «Ты белый вспомогатель, а не районный Ленин» [5, с. 121]. Но что же стало с поверженным в нём ленинским началом? Сила жизни выделила Ленина среди соратников и сделала вождём; эту ситуацию и отражала его должность – председатель Совета народных комиссаров. Мошонков занимает в определённом смысле аналогичную должность, только более мелкого масштаба. Однако у него должность не имеет соответствующей антропологической основы, поэтому его именование «районный Ленин» выступает обюрократизированным чином. «Районный Ленин» – это чиновная маска, которая скрывает в Мошонкове «волостного Достоевского», занимающего чужое место, так как должность уполномоченного волревкома должен исполнять человек, являющий собой вождя. Дванов и Копёнкин проводят как бы проверку на соответствие психофизики Мошонкова занимаемой им должности и устанавливают их рассогласованность.

Если ориентироваться на реалии платоновского социального верха, можно констатировать, что в нём присутствуют два разнородно-враждебных принципа организации общества: диахронно-антропологический (энергийный) и чиновно-бюрократический. Первый принцип Платонов связывал преимущественно с партийными органами, а второй – с разного рода исполнительными. Однако не это имело для него принципиальное значение. Писатель полагал, что, выявляя в своих персонажах расхождение их психофизики и должности, он вооружал советское общество знанием, которое позволяло выявлять скрывающихся под лживой личиной врагов народа. Об этом он прямо говорил в начале 1930-х гг., пытаясь защититься от несправедливых нападок официоза. Свидетельство тому – «Справка», которую составил оперуполномоченным 4-го отделения СПО ОГПУ Н.Х. Шиваров, курировавший агентурную деятельность органов госбезопасности в писательской среде. Шиваров был уверен в антисоветских настроениях Платонова; тем не менее он написал в отчёте, что в частных разговорах писатель убеждал своих собеседников в том, что опубликование его произведений не только допустимо, но и необходимо в интересах партии: «…Нет ведь ни одного писателя, имеющего такой подход в тайники душ и вещей, как я. / Добрая половина моего творчества помогает партии видеть всю плесень некоторых вещей больше, чем РКИ» [6, с. 283–284].

Библиографический список

1. Пастушенко Ю.Г. Духовное осмысление пространства в художественном мире А. Платонова // Филология – Philologica. 1994. №3.

2. Платонов А.П. Джан // Счастливая Москва: Роман, повесть, рассказы. – М., 2011.

3. Платонов А.П. Мусорный ветер // Счастливая Москва: Роман, повесть, рассказы. – М., 2011.

4. Платонов А.П. Счастливая Москва // Платонов А.П. Счастливая Москва: Роман, повесть, рассказы. М., 2011.

5. Платонов А.П. Чевергур // Платонов А.П. Впрок: Проза. – М., 1990.

6. Шенталинский В. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. – М., 1995.

Илл.: А. Платонов