Платонов полагал, что столкновение с миром лицом к лицу – обязательное условие становления коллективного человека. Оно часто трагично, но без него невозможно познание различия между собой и миром – осознание неполноты своего образа и необходимости его достижения. Поэтому-то писатель придавал столь важное значение моменту расставания ребёнка с матерью, точнее, его обстоятельствам. Одновременно это момент обращения к отцу: ребёнок самостоятельно постигает действительность во всей её инаковости, но к согласию с ней его ведёт отец, который открывает способы взаимодействия человека с миром. Отец регулирует отношения ребёнка с миром, но не телесно, как мать, а духовно, превращая телесное в духовное. Он образует его душу (сферу сознания). Об этом апофатически – методом исключения – говорит «послесловие» Рассказчика в «Уле». Уля становится красавицей, но её красота не трогает людей. «Истинная правда» «порченных глаз» манила людей к девочке-сироте, красота (нашедшей счастье) девушки сделала их равнодушными. К объяснению этого положения вплотную подводит Улина привязанность к Груше. В Груше не было красоты, но для Ули она была «хорошая лицом», это и притягивало её к «сердитой нравом» девочке. Грушина хорошесть состояла в том, что её лицо являлось таким же (некрасивым), как и действительность, т.е. оно было правдивым – говорило правду о мире. С этой точки зрения становится понятным отношение людей к Улиной красоте: они равнодушны к ней, потому что она лжёт о мире, вводит в обман.

Нетрудно увидеть, что в «послесловии» Рассказчика Платонов вступает в принципиальную полемику с Достоевским. Первое, что приходит на ум, это то, что писатель прибегает к аллюзиям, указывающим, с одной стороны, на (представленные в изложении Ипполита Терентьева) слова князя Мышкина «красота спасёт мир» («Идиот») и, с другой – на слова старца Тихона, сказанные по поводу «исповеди» Николая Ставрогина, «некрасивость убьёт» («Бесы»). Возможно, Платонов держал в голове эти аллюзии, однако актуальным подтекстом для него являлись рассуждения Ивана Карамазова о невозможности любви к ближнему. Заметим, что, согласно Ивану, человек (ближний) никогда не удовлетворяет требованиям, которые позволяли бы видеть в нём нечто иное, нежели больное, уродливое и т.п. существо. Объясняя свою мысль, он говорит, что любить ближних можно было бы в том случае, если бы они были подобны грациозно танцующим на театральной сцене нищим; да и то – любоваться, а не любить. Тем не менее, хотя и окольным путём, Иванова мысль подводит к выводу о том, что любить ближнего как раз возможно: надо лишь, чтобы он был истинно красив. Строго говоря, это интенция Достоевского; что касается Ивана, то он, интуитивно чувствуя логику своей мысли, не может разобраться в вопросе о красоте. Этот вопрос действительно сложен; свидетельство тому – монолог Дмитрия Карамазова: «…Красота – это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут. <…>. Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Ещё страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. <…>. Чёрт знает что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота? …в содоме-то она и сидит для огромного большинства людей… Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с богом борется, а поле битвы – сердца людей…» [2, с. 179].

Слова Дмитрия можно понять следующим образом. Красота включает себя идеал Мадонны, – это (прекрасный) дальний человек, точнее, идея о человеке, – и идеал содомский, который является знаком (уродливого) ближнего в его телесной фактичности. Впрочем, содомский идеал значим лишь потому, что на нём лежит отблеск идеала Мадонны. То есть содом – это утрата видения в человеке его «дальнего» начала, которая сводит его к началу «ближнему». Напротив, идеал Мадонны превращает содом и творит в человеке истинную красоту; это превращение осуществляется, когда «ближнее» начало человека воспринимается через призму его «дальнего» начала. Очевидно, что в этой ситуации происходит отчуждение фактической телесной прелести от самой телесности; но именно поэтому плоть и реабилитируется: ближнего можно любить, когда в нём видится отражённый в его телесной прелести дальний – когда плоть пронизывается идеей, в метафизическом свете которой человек облекается в красоту.

На этой почве и возникает в «Уле» спор Платонова с Достоевским. Заметим, что, рассказывая о повзрослевшей Уле, писатель ведёт речь не об обретении отсутствовавшей в плоти девушки телесной прелести, но о проблеме красоты. Уля с рождения была «прекрасный ребёнок» [5, с. 77] (это определение не вполне понятно, но в целом оно отвечает понятию о красоте). То есть изменилось не её тело, но отношение людей. Прежде «всякий любовался Улей и думал, что жить хорошо, раз она существует на свете» [5, с. 78]; потом же «люди любовались ею, но сердце их оставалось равнодушным к ней» [5, с. 84]. Неизменность красоты Ули Платонов подчёркивает достоевским словом «любовались», которое он в равной мере относит и к её младенчеству, и к взрослости. Равнодушие некогда тянувшихся к ней людей свидетельствует об отдалении Ули от них; она отдаляется, когда в ней не остаётся ничего более, кроме красоты. Красота и отдаляет её от людей, превращая из ближней в дальнюю.

Согласно Платонову, красота есть «дальнее» в человеке, которое отчуждает в нём «ближнее». В повести «Ямская слобода» писатель приводит незначительный, но чрезвычайно интересный в этом отношении эпизод. Батрак Филат нанимается на работу к Спиридону Матвеевичу Сухорукову, хозяину колодца. В семье Сухоруковых он обнаруживает ещё одно, помимо лошади и себя, несчастное существо: Марфу Алексеевну, жену своего хозяина. Марфу Алексеевну обижал и муж, и сын, восьмилетний Васька. Однако ничего общего в отношении к ней у них не было. Спиридон Матвеевич любил жену, но не мог сдержать своего «безумного нрава» и нередко бил её за мелкие провинности; причина этого крылась «в глубоком затаённом горе, превратившемся в болезнь» [6, с. 276–277], – в гибели при пожаре дочери от первой жены. Спиридон Матвеевич был груб с женой, когда она допускала оплошности; Васька оскорбляет мать, оговаривает её, угрожает как бы со злым умыслом – по «сердитому нраву».

Отношение Васьки к Марфе Алексеевне кажется необъяснимым (особенно если учесть необычайную привязанность платоновских персонажей к своим матерям). Между тем оно имеет объяснение. Мальчик видел в оплошностях Марфы Алексеевны (садится на горшок, а не идёт «до ветру», проливает щи из чугунка и т.п.) не слабость здоровья, как считал сердобольный Филат, а притворство [6, с. 270]. Однажды Филат становится свидетелем безобразной сцены, устроенной Васькой матери; но поражает его отнюдь не злая доля этой женщины: «…Она была худа и очень красива – смуглая, измученная, с лицом, на котором глаза, рот, нос и уши хранились, точно украшения. Неизвестно, как это всё уцелело после родов, детей, мужа и такой губительной судьбы» [6, с. 271]. Вероятно, красота и вызывала в Ваське ощущение притворства матери в её неловких поступках. Мальчик презирает мать из-за несоответствия её красоты уродству окружающей его действительности; в материнской красоте он видит неправду о мире. Отказываясь принимать красавицу-мать, Васька по-своему выдерживает истинный взгляд на жестокий мир; неслучайно Платонов отмечал, что это был «охальный и умный мальчик» [6, с. 270].

Когда Платонов писал о равнодушии людей к Улиной красоте, он имел в виду и отсутствие эротического интереса к девушке. Платоновское различение эроса и телесной прелести является ответом на «загадки» красоты, делающие её, как говорил Дмитрий Карамазов, «страшной и ужасной силой». Введением в эту проблему являются рассуждения безымянного Инженера из «Рассказа о многих интересных вещах». Инженер объясняет Копчикову, что опасность эротических отношений состоит в «спускании» мужчиной в женщину своей души. Однако обездушивает не столько «близкая любовь», сколько красота: «Человек жить не может – он боится своей души и спускает её в женщину. Если прекрасна женщина – душа в неё уйдёт сразу вся. Только раз надо совокупиться с нею – и душа утечёт с семенем вся» [3, с. 273]. Заметим, что Инженер ведёт речь о душе («надстройке»), а не «веществе существования» («базисе»); т.е. в его представлении об эротических отношениях «близкая любовь» и красота (телесная прелесть) не связаны друг с другом. Красота – это момент метафизического превращения женщины, в котором телесность предстаёт идеей (идеалом Мадонны) и утрачивает своё эволюционно-антропологическое значение. По Платонову, эрос и красота находятся в конфликте: «близкая любовь» сближает разделённых в своей неполноте мужчину и женщину, красота – отдаляет. Красота хочет внушить человеку мысль о совершенстве окружающего мира и, настаивая на своей полноте и завершённости, заслоняет перспективу его развития. Красота искажает картину истинного положения человека в мире: она придаёт иллюзорную кажимость бедности его «вещества существования».

Конфликт эроса и красоты находит у Платонова яркое выражение в рассказе «Старик и старуха» (1937). В этом произведении писатель даёт по сути их лобовое столкновение. Платоновскую историю о том, как старик-пенсионер и его жена пришли к (далеко не просто им давшемуся) решению завести ребёнка, А. Гурвич назвал «отталкивающим, противоестественным, патологическим фактом», «угнетающей патологической вознёй» [1, с. 404]. В «Старике и старухе» нет натурализма (даже в той мере, в какой он свойствен стилистике писателя, напр., конца 1920-х гг.); однако критик неслучайно оценил рассказ как произведение грубо-натуралистическое. Эротические отношения стариков представлялись Гурвичу некрасивыми, попранием красоты, и с этой (не имеющей отношения к Платонову) точки зрения он был прав: в «Старике и старухе» действительно есть противопоставление «близкой любови» красоте. Желание старухи завести ребёнка, – соединиться с мужем в «близкой любви» – содержало стремление ещё раз «увидеть своё счастье» – повторить то, что было когда-то в молодости. Если бы она смогла, как раньше, «побыть молодой», говорит старуха мужу, ей больше ничего не надо было. Старик возражает: вряд ли бы она после этого захотела умирать. Отвечая ему, старуха говорит: «Нет, правда, умерла бы… Я уже два раза видела бы своё счастье: в первый раз я поспешила и не упомнила его, а во второй – спохватилась бы…» [4, с. 478].

«Побыть молодой» старухе необходимо, чтобы постичь суть счастья, в молодости – в пору красоты – казавшуюся необязательной. Её «запомнить счастье» имеет отчётливые очертания эроса. Старик со старухой скучают по сыну, живущему в Ленинграде, за тысячу километров от их Крестов; раз в месяц он присылает письма, обещает приехать и… всё не едет. С этим ничего не поделаешь, он уже взрослый, у него большая семья и важная работа. Разлука с сыном, являющимся выражением их соединения, разлучает старика и старуху: живущие вместе, они оказываются за тысячу километров друг от друга. Когда они поженились, они были молоды и красивы; но соединила их не красота. По-настоящему соединило их то, что они хотят найти в своём втором ребёнке: исчерпывающая человеческое бытие полнота существования, в которой преодолевается губительное самовластие времени. Старик понял желание жены, понял самого себя, заглянув в щель забора, за которым шло строительство некоего общественного «добра»: «"Что тут будет? – думал пенсионер. – Неужели я умру и не увижу будущей, высшей жизни?" Он сел около забора и опробовал своё тело кругом. Все кости были целы, сердце билось с нормальной силой, мысль думала ясно, и таинственное влечение к счастью или к добру грелось в тишине его текущей крови…» [4, с. 481].

Нужда в «высшей жизни», вызванная недостаточностью «вещества существования», превращает эротические отношения платоновских героев в прямое выражение любви к ближнему. Платонов полагал, что некрасивость и делает возможной любовь. Старуха не запомнила в молодости своего счастья, потому что его скрыла красота. Оно тайно присутствовало в её жизни, но было недоступно для зрения. И только тогда, когда красота миновала и больше не мешала видеть бедность «вещества существования», старуха познала истинный смысл «близкой любви». Она ещё раз «побыла молодой» и, родив дитя, ушла из жизни, ощущая торжество своего бытия.

 Библиографический список

1. Гурвич А. Андрей Платонов // Андрей Платонов: Воспоминания современников: Материалы к биографии. – М., 1994.

2. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. М., 1996.

3. Платонов А. Рассказ о многих интересных вещах // Платонов А.П. Сочинения. Т. 1: 1918–1927. Кн. первая. – М. 2004.

4. Платонов А.П. Старик и старуха // Платонов А.П.  Счастливая Москва: Роман, повесть, рассказы. М., 2011.

5. Платонов А.П. Уля // Платонов А.П. Сухой хлеб: Рассказы, сказки. – М., 2012.

6. Платонов А.П. Ямская слобода // Платонов А.П. Эфирный тракт: Повести 1920-х – начала 1930-х годов. –  М., 2009.

Иллюстрация