В.В. Кожинов, осмысляя своеобразие отечественной художественной словесности в свете идей М.М. Бахтина, писал: «Стихия русской литературы – это в основе своей стихия проникновенного д и а л о г а (разрядка – В.К.), в котором могут равноправно участвовать предельно далекие голоса» [3, с. 60]. Диалогичность русской литературы с участием «предельно далеких голосов» проявилась уже в первом ее произведении – «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона, Ключевые понятия «Слова…», вынесенные в заглавие, рассмотрены митрополитом Иларионом в синхроническом и диахроническом аспектах в форме философского, мировоззренческого диалога между двумя ключевыми началами бытия: национальный эгоцентризм иудаизма и всечеловеческая соборность христианства. В «Слове о полку Игореве» диалогичность пронизала разные смысловые пласты. Во-первых, она присутствовала в личном свободном ценностном выборе князя Игоря: сначала – выборе жизни ради осуществления собственного желания («ум князя уступил желанию и охота отведать Дону великого заслонила ему предзнаменование») стяжания славы, а затем, в финале, – в отказе от индивидуально-личного, подчиненного своеволию восприятия мира и в служении высшим, надличностным началам – Богу и Русской земле. Во-вторых, с возжелавшим славы и потерпевшим поражение князем Игорем в диалог о судьбах Русской земли вступал не только Святослав киевский, но и автор, показавший разоренную и застонавшую после гибели войска и нашествия «поганых» Русь.

В отечественной словесности философская, мировоззренческая диалогичность проявлялась не только на уровне опосредованного диалога идей, воплощенных в различных образах и авторском слове, но и в виде прямого диалога персонажей.

Используемой издавна ситуацией при изображении в русской литературе мировоззренческого диалога действующих лиц становится диалог молодого (часто вольного и честолюбивого) человека и умудренного жизнью старца (пожилого человека). Особенно любил изображать такой диалог А.С. Пушкин, впервые использовавший его в поэме «Руслан и Людмила», где Руслан, охваченный отчаяньем, в разговоре с волшебником Финном обрел уверенность в необходимости дальнейшей борьбы за Людмилу. В «Цыганах» Алеко беседовал со старым и много повидавшим в жизни цыганом-отцом, проявив абсолютный эгоизм и непонимание ценности свободы другого. В «Песни о вещем Олеге» - диалог «могучего владыки» и волхва. В исторической драме «Борис Годунов» показан мировоззренческий диалог Григория Отрепьева и летописца Пимена как разговор индивидуалиста-авантюриста и православного монаха. В русской литературе есть подобные диалоги: Платона Каратаева и Пьера Безухова («Война и мир» Л.Н. Толстого), старца Зосимы и Алексея Карамазова («Братья Карамазовы» Ф.М. Достоевского) и др. Мы не стремимся обозначить все примеры указанной нами разновидности диалога персонажей, перечислить возможные типы диалога, которые использовал А.С. Пушкин или какой-либо другой писатель. Наша задача – показать значимую частоту использования этого приема для отображения разницы концептуальных ценностных ориентиров персонажей и указать, что подобный прием стал традиционным в отечественной словесности, а выдающийся литературовед М.М. Бахтин точно запечатлел эту черту.

Василий Макарович Шукшин всем своим творчеством продолжил использовать диалог как важнейший и традиционный прием, характерный для магистральной линии изображения человека в отечественной словесности. Во-первых, сам Шукшин всеми своими произведениями вступает в мощный литературный диалог русском о человеке: его святости и грехе, его победах и поражениях, его мыслях и делах. Во-вторых, диалог – излюбленный композиционный прием писателя. Многие его произведения основаны на диалоге персонажей, по-разному воспринимающих мир: приверженцев народного и эгоцентрического идеала, сторонников и противников русских традиций; тех, кто уехал из деревни и тех, кто остался в ней; людей, по-своему реагировавших на исторические и личные трудности, людей цельных и противоречивых. В.М. Шукшин с помощью диалога максимально выразительно проявляет идеалы представителей противостоящих лагерей.

Среди многих рассказов В.М. Шукшина, построенных на основе диалога, наиболее драматичным, показывающим трагическое столкновение противоположных начал, является именно рассказ «Охота жить», впервые опубликованный в 1967 году. Его повествование представляет собой обрамленный лирическим описанием природы диалог пожилого таежного охотника Никитича и беглого уголовника Коли.

В основе конфликта – столкновение концептуально разных мировоззрений, разных подходов к жизни. Главные действующие лица рассказа типичны для художественного мира писателя. Никитич – охотник, проживший долгую, сложную жизнь в деревне, впитавший традиционные крестьянские (читай – христианские) ценности. Такого героя (или такую героиню) можно встретить в рассказах «Одни», «Как помирал старик», «Земляки», «Материнское сердце», «Письмо». Это тип, традиционный для русской прозы в целом, а для прозы второй половины ХХ века – особенно. Другой герой – беглец-уголовник. Он симпатичный, на взгляд Никитича, молодой человек, крайне эгоцентричный, самоуверенный и, как он считает, интеллектуально развитый, живущий идеалами свободы-для-себя и потребительской жизни. Коля-уголовник – один из побывавших в тюрьме персонажей Шукшина. В. Коробов отмечает, что многие герои Шукшина бывали там [4, с. 43], а сам интерес писателя (проявившийся во многих произведениях писателя, например, «Ваш сын и брат», «Калина красная», «Сураз», «Ораторский прием»), по его мнению, связан с юношеским знакомством будущего писателя с уголовным миром в период пребывания в Новосибирске [4, с. 44]. А. Варламов не исключает возможности краткого знакомства с уголовниками в период пребывания в Новосибирске, но указывает, что более вероятным местом, где Шукшин мог вблизи наблюдать отсидевших в тюрьме, является Калуга. Сюда восемнадцатилетний алтаец приехал работать на стройке и здесь «набирался горького человеческого и писательского опыта» Варламов [1, с. 84].

Н.П. Жилина выделила два типа героев в творчестве В.М. Шукшина. Для первого характерно открытое восприятие мира и «ощущение своего безраздельного единства с природой, которая воспринимается ими как продолжение родного дома» [2, с. 79]. Во вторую группу попали персонажи, не делающие вообще никаких попыток вступить в диалогические отношения с миром. Замкнутые в себе, социально отгороженные, они пропитаны агрессией и живут по законам вседозволенности и эгоцентризма [2, с. 79-80]. Думается именно способность-неспособность к диалогу с миром, «другим», а также понимание его самоценности становятся в рассказе «Охота жить» авторским способом проявить наиболее зримо характеры персонажей и свое отношение к ним. Старик наделен способностью к диалогу с «другим», ценит каждого. Важная его черта – открытость миру – проявляется в его доверии к миру и человеку (пустил нескольких незнакомцев, доверчиво уснул с ними, пожалел в финале уголовника и оставил ему свое ружье), в способности раскаяться перед незнакомцем в совершенном когда-то грехе (совратил девушку из семьи староверов), в стремлении рассмотреть красоту в каждом человеке, даже в незваном госте, и в незлобивости рассуждений («Зла большого у старика не было. Обидно было: пригрел человека, а он взял и унес ружье. Ну не подлец после этого!» [7, с. 578], и в умении рефлексировать, сопоставлять факты, серьезно и правдиво размышлять. Но диалогичность пронизывает произведение и на уровне авторской концепции: это художественный диалог о городе и деревне, о соблазнах легкой жизни и нравственном самоограничении, о человеческом ультраэгоизме и совести. Шукшин рисует столкновение носителей противоположных ценностей, предлагая читателю, вступив в диалог, выразить и свое мнение об этом.

Налицо использование В.М. Шукшиным в этом произведении пушкинских традиций. Беглец в рассказе во многом (хотя не во всем) психологически близок к романтическому индивидуалисту Алеко, который находился в конфликте с миром и стремился переделать окружающих по собственному представлению об идеале. Алеко, провозгласив свободу высшей ценностью, сам стремился ограничить окружающих его людей узами собственного представления о мире и требовал от них подчинения его личным принципам. Образ беглеца-уголовника близок к образу Алеко не только тем, что обоих «преследует закон», но еще тем, что и один, и другой безжалостно убивают тех, кто стал его благодетелем: спас, дал кров.

Интересно сопоставить рассказ В.В. Шукшина с малоизвестным небольшим повествованием М.О. Меньшикова «Красное знамя» (1906).

Сюжеты произведений схожи. В повествовании известного журналиста Прошка Тимофеев, раненый молодой фабричный рабочий-революционер убегал от полиции во время событий русской смуты 1905-1906 годов и был укрыт в землянке древнего, похожего на монаха старца. Старик омывает раны Прошки, кормит его и после – расспрашивает. И диалог героев построен так, что Прошка затрудняется ответить на простые и мудрые вопросы спасителя.

Главное содержание произведения выражено в диалоге, произошедшем на следующее утро. Меньшиков достаточно часто, еще с 1890-х годов (когда он сотрудничал в «Неделе»), использовал в своем творчестве форму оживленного диалога и полемики персонажей, которая позволяла проявить различные взгляды на серьезные общественные проблемы.

Инициатором беседы был старик, желавший понять, за какие идеалы Прошка готов страдать и умереть. Мнение Прошки укладывалось в содержание прокламации «Чего хотят люди, которые ходят с красным флагом» и тех заученных фактов, которые парень слышал от агитаторов. Например, о фальши и воровстве властей, о том, что начальство продало Россию японцам [5, с. 4], о требовании восьмичасового рабочего дня [5, с. 7]. Постепенно старик показывает нежизненность, ложность практически всех требований революционеров. Кроме того, он раскрывает тайный смысл прокламации: пропагандисты «просто на шею народную примащиваются, чиновниками собираются жить». Вся критика рассказа направлена на желающих жить задаром «босяков», «золоторотцев», «хулиганов», которые «без дела болтаются» [5, c.14] и потребляют труд народный.

Старик, прочитавший бумагу вслух, убеждается, что печатали прокламацию «пустые люди» [5, c. 15], ведь они не понимают, что государство не может обеспечить всех бездомных бесплатным теплым жильем и пропитаньем, не знают, что нельзя отменять «казенный акциз» [5, c. 15]. Но бунтом требуют многие блага от государства. Если настоящие бездомные просят Христа ради, то бунтовщики требуют полного содержания.

Рассказ М.О. Меньшикова стал своего рода предтечей для повествования В.М. Шукшина. Их связь проявляется на сюжетном и на идейном уровнях.

И Меньшиков, и Шукшин размышляют о двух типах русского человека: об умудренном непростой жизнью осознавшем истинность традиционных ценностей старике и представителе нового поколения и нового мировоззрения. В произведении Меньшикова – это мировоззрение социально ограниченного гуманизма (классового эгоцентризма), а у Шукшина – индивидуально ограниченного гуманизма (индивидуального эгоцентризма). Схожи рассказы тем, что старики, жившие в соответствии с вековыми обычаями, не выдали властям беглецов, накормили их, вели с ними диалог, пытались понять идеалы молодого гостя.

В обоих рассказах авторы широко используют антитезу: ярко проявлена принципиальная несовместимость взглядов и поведения представителей старого и молодого поколений. Старики в рассказах показаны как типичные носители патриархальной, христианской морали, проявляющейся в поведении героев через способность к состраданию, прощению, пониманию, внимательному наблюдению за жизнью. Молодые люди – убежденные носители гуманистической морали. Они отличны тем, что у Меньшикова Прошка – молодой, неопытный человек, говоривший «с чужих слов» об утопических идеалах бунтовщиков-революционеров, а шукшинский беглый уголовник – убежденный носитель потребительства и гедонизма. Но в итоге оба героя принципиально близки. Прошка выступает от коллективного «мы» и категорически заявляет: «…мы всю Москву разнесем, а мало – и Петербург расшибем вдребезги» [5, c. 16]. Нацеленность героя на погромы, убийства, беспорядки определяется социальным эгоизмом группы, вскрытым Меньшиковым в рассказе. А у Шукшина уголовник – носитель крайнего индивидуалистического эгоизма. Тем не менее, философской основой, направляющей поступки и первого, и второго является ницшеанство, провозгласившее отмену Бога и право сильного на захват того, что он считает нужным.

Кардинально различны финалы рассказов. Меньшиков делает ставку на эффектное повторное милосердие старика, проявленное к Прошке, о котором спрашивают солдаты, вновь пришедшие в землянку. Писатель надеется на духовное возрождение русского парня, захваченного пропагандой, но не показывает его. Он рассчитывает, что изменение произойдет с помощью четкой жизненной логики и христианского милосердия. Такая концовка оставляет надежду на примирение социальных противоречий с помощью христианской нравственности. Шукшин выбирает трагический финал: его беглый уголовник убивает старика. Так автор проявляет и принципиальную агрессивную непримиримость философии молодого эгоиста-одиночки, и его звериное стремление к самосохранению.

Нам думается, что повествование Меньшикова – это рассказ-наставление, дидактическое повествование о том, что к революционерам примыкают люди необразованные и мало понимающие в жизни государства. Старик старался помочь Прошке избавиться от ложных убеждений и возвращал своим милосердием в лоно веры и любви к отечеству. У Шукшина «Охота жить» – рассказ-предостережение. В нем писатель раскрывает суть одной из самых страшных, бесчеловечных идеологий – эгоцентризма, основанного на гедонизме, чувстве превосходства и вседозволенности. Поэтому милосердие и сострадание, проявленные к уголовнику, никак не смягчают его отношения к окружающим и спасителю. Символом отношения беглого лагерника к окружающим, в том числе и Никитичу, стала в рассказе песня, которую поет Коля: «А в камере смертной, / Сырой и холодной, / Седой появился старик…» [7, с. 570]. В ней есть слова, не вошедшие в рассказ, но позволяющие понять и поведение уголовника в рассказе «Охота жить», и поведение Губошлепа в «Калине красной»:

Клянись же, братишка, клянись же до гроба

Дешевый народ не щадить.

А если изменишь преступному миру,

Я буду безжалостно мстить [6].

Обратим внимание на заголовки рассказов. У Меньшикова название имеет одно определенное значение и связано с разоблачением убеждений людей, которые ходят под красным флагом. В рассказе Шукшина заголовок играет разными смыслами, поскольку каждая из сторон диалога, выражая свою правду, проговаривает и свое понимание жизни. С одной стороны, есть правда Никитича, в которой главное – жизнь в ладу с людьми по вековым традициям народной морали, а также по правилам разумного отношения к природе. С другой – правда беглого молодого человека: звериная абсолютизация только своего интереса и подчинения жизни исполнению только своих желаний.

Повествование Меньшикова более дидактично. Симпатия автора открыто проявлена к традиционному образу праведника, противопоставленного образу обманутого простака. У Шукшина авторское начало приглушено. Писатель показал столкновение двух русских типов. Первый – страстный поклонник воли, свободы, разгула (разинский тип) – беглый «лагерник». Второй – традиционный, православный тип русского умудренного опытом мужика, жившего по народным духовным канонам взаимопомощи и сострадания.

Человек по Шукшину не рождается традиционным и мудрым. Писатель показывает, что старик духовно эволюционировал за долгую жизнь. Он – совсем не безгрешный, а погулявший в молодости и натворивший тогда «дел», за которые ему стыдно.

Внешне в столкновении побеждает беглец. Его охота жить сильнее за счет беспринципности и наглости, в старике он видит только возможного предателя, от которого необходимо избавиться. Человек воспринимается беглым молодым человеком как вещь, как объект, обладающий своими функциями. И это очень символично для конца 1960-х – начала 1970-х, когда страсть к комфорту, к свободе, которую дают деньги, захватывала общество. Старик опытнее, но он видит в беглом зеке человека со своими взглядами.

Рассказы «Красное знамя» М.О. Меньшикова и «Охота жить» В.М. Шукшина об одном – о разрыве, духовном провале между поколениями. Но в одном случае – преодолимом, в другом – нет. Кроме того, в произведениях разное отношение к государству. Для Меньшикова государство – необходимый центр жизни народа, оно устроено мудро, без него наступит анархия. Так говорил герой-старик, стремившийся показать заблудшему молодому революционеру органичность идеи государства и гибельность идеи бунта против него. Финал у Меньшикова – оптимистичен. Есть надежда на изменение молодого человека. Для Шукшина советское государство мешает человеку, ограничивает его волю. И беглец, и Никитич противостоят ему. А финал рассказа трагичен. Изменения сознания уголовника не будет. Он слишком далек от народных традиций. Поэтому возникает вопрос: кто в этом виноват? Ответ на него, думается, связан с отношением Шукшина к власти.

Неприятие государственного начала проявилось в симпатии писателя к разбойной вольнице Степана Разина, и, думается, связано с личной памятью о событиях начала 1930-х годов и о погибшем без вины крестьянине-отце. Остро ощущавшаяся Шукшиным крестьянская боль от проведенной государством коллективизации выразилась в ряде произведений писателя («Мой зять украл машину дров», «Осенью» и др.).

Квинтэссенцией осмысления этого пережитого народом трагического исторического периода становятся воспоминания Шукшина о знакомом с детства Васе-дурачке в статье «Нравственность есть правда». Вася «не боялся ни буранов, ни морозов (зимой мог босиком ходить), не боялся строгого председателя сельсовета, не боялся даже нас, мальчишек». Но все менялось, когда кто-нибудь из ребят брал лист бумаги, карандаш и кричал: «Вася, в коммуну запишу!» Тогда «Вася хватал что ни попадя и гнался за нами», а потом один он «садился на дорогу и горько плакал» [8, с. 435]. Шукшин это объясняет это так: дурачки на Руси – «тип человека, в котором время, правда времени, вопиет так же неистово, как в гении» [8, с. 434]. Вася же помнил, как на селе очень тяжело перенесли «великий перелом»: «…лет уж семь-восемь, как была коллективизация (а попытки с коммунами еще раньше), крестьянство претерпело невиданные изменения в своей жизни: была вера, был фанатизм, был страх, были радость и горе, и все это на доверчивую душу мужика, и душа эта содрогнулась. И это болезненное движение народной души, этот крутой излом в его судьбе печальным образом навсегда остался жить в одном человеке» [8, с. 435]. Задачей писателя, по Шукшину, становится правдивое отображение трагедии народной жизни, своеобразия драматических надломов судеб людей, тесно вплетенных в трагедийную канву истории.

У Меньшикова и Шукшина даны художественно обобщенные модели действительности. В повествовании Меньшикова ментальный разрыв между участниками диалога Прошкой и старцем невелик. Они говорят на одном языке. Прошка не утратил основных ценностей христианского мира: он видит жертвенность и сострадание со стороны старика.

Мировоззренческий разрыв поколений в рассказе Шукшина между стариком и молодым героем огромен. Если Никитич живёт состраданием и добротой, отзывчивостью и бескорыстием, то беглый уголовник не видит в ближнем равного себе человека. Он ставит себя над всеми, несет чувство превосходства над всеми окружающими. Он говорит на другом языке, мыслит другими категориями. Его не остановить ни словом, ни добрым делом. Это невозможно. Добра он не помнит. Он требует только служения себе и подчинения. При внешней устремленности к свободе он, как Алеко А.С. Пушкина, не выносит ограничения своей свободы. Не терпит, не принимает, не способен принять ничьих правил.

Чем обусловлен выбор разной концовки в схожих сюжетом разных произведениях авторов? На наш взгляд, сугубо мировоззренческой позицией писателя. Так, Пушкин, изображая в «Борисе Годунове» ситуацию диалога персонажей, воплотивших противопоставленные народно-христианское и индивидуалистическое начала, делал акцент на христианском характере размышлений Пимена и неминуемой гибельности выбранного Отрепьевым эгоистического, предательского и обманного пути. Близкий к православному взгляду и дидактически настроенный Меньшиков стремился показать силу мудрого слова, несущего истины жизни, и выразил возможность связанного с проповедью последующего духовного воскресения молодого героя. Шукшин сконцентрировал внимание на трагичности ситуации диалога, поскольку в рассказе «Охота жить» обреченным на гибель становится именно защитник традиционных, соборных основ народного бытия. Писатель поставил под вопрос саму возможность существования традиционных ценностей в циничном мире. Шукшин по-христиански прям и эсхатологичен: он показывает приближение конца мира через его расподобление, через победу сил зла.

Библиографический список

1. Варламов А.Н. Шукшин / Алексей Варламов. – М.: Молодая гвардия, 2015. - 398, [1] с., [16] л. портр.: ил. - (Жизнь замечательных людей : серия биографий / основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким; вып. 1733(1533)).

2. Жилина Н.П. Храм и икона в художественном мире рассказов В. Шукшина// Слово.ру: Балтийский акцент. - 2013. – Т.4. - № 2. – С. 75-89.

3. Кожинов В.В. «И назовет меня всяк сущий в ней язык...» Заметки о духовном своеобразии России // Кожинов В.В. Размышления о русской литературе. – М.: Современник, 1991. – 526 с.

4. Коробов В.И. Василий Шукшин: Вещее слово / Владимир Коробов; вступ. ст. В. Я. Курбатова. — 2-е изд. — М.: Молодая гвардия, 2009. — 420[12] с.: ил. — (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1153).

5. Меньшиков М.О. Красное знамя. Рассказ. С.-Петербург, 1906. – 16 с. (Книгоиздательство «Друзей свободы и порядка»).

6. Что смотришь, товарищ, такими глазами. // Электронный ресурс: URL: http://a-pesni.org/dvor/chtosmotrich.php. Дата обращения 04.05.2019.

7. Шукшин В.М. Калина красная: Киноповести. Рассказы. – М.: ЗАО Издательство ЭКСМО-Пресс, 1998. – 768 с.

8. Шукшин В.М. Собрание сочинений в 6-ти книгах. Книга третья. Странные люди. М.: Издательство «Надежда-1», 1998. – 528 с.

Иллюстрация