Несмотря на интерес советского литературоведения к социальной проблематике литературы, представления Платонова о социуме до сих пор остаются изученными неудовлетворительно. В сущности, платоноведение так и не преодолело возникшей в эпоху доминирования вульгарной социологии 1920–1930-х гг. оппозиции масса – личность и продолжает произвольно взывать то к туманному понятию народ, то к проблематичной у писателя категории личности. Иначе говоря, исследователи творчества Платонова пытаются найти подходы к определению социума через описание социальных характеристик его героя. Часто в качестве такого рода характеристики используется любимое платоновское слово «мастер», под которым платоноведы подразумевают нечто похожее на то, что сказал о самом Платонове Л. Шубин: «Платонов был интеллигентом, который не "вышел" из народа» [5, с. 4]. Однако это определение – компромиссное соединение категорий народ и личность, «диалектический перекрёсток» этих категорий. Сложность этой темы связана с необходимостью отступать от литературоведения в сферу социологического анализа исторической действительности революционного времени, моделей её развития и в конечном счёте пройденных путей. В мире, где должны существовать свобода, равенство и братство, вопросы социальной стратификации представляют собой, как это ни парадоксально, чрезвычайно запутанную проблему.

Анализируя платоновский художественный мир, нет смысла исходить из реально существовавшей в Советском союзе социальной структуры (которая постоянно пребывала в состоянии шатания): писатель рассматривал её как материал для строительства (коммунистического) общественного здания, а не как его фундамент. Большевики провозгласили курс на строительство бесклассового общества или, точнее, классово однородного, основывающегося на формах общественной жизни пролетариата; между тем эти формы существовали больше в воображении идеологов, нежели в реальности. Это обстоятельство породило уникальную ситуацию: отсутствие в стране сколько-нибудь значимых социальных институтов, созданных пролетариатом, вело к постановке вопроса о некоей «трудовой нации»; её структура давала возможность выделить специфический трудовой принцип общественной организации, который охватывал бы промышленный пролетариат, но не исчерпывался бы им. По всей видимости, Платонов с самого начала осознавал локальное значение пролетариата как социальной страты (класса); проводимая писателем в публицистике пропаганда использования в земледелии научно-технических способов организации труда, обобщённая в представление о земле-«машине», вырабатывающей продукты питания человека, о нивах-«станках» и крестьянах-«рабочих» [3, с. 27–28], показывает, что будущее пролетарское общество он связывал не с тотальной индустриализацией трудовой деятельности, но с особым типом сознания трудящегося, первое  выражение которого получило в пролетариате (но отнюдь не последнее и тем более не исключительное).

Ещё одним доводом в пользу локального значения пролетариата в структуре бесклассового коммунистического общества является статья Платонова «Будущий Октябрь». В ней он высказал (недооцениваемую исследователями) мысль о том, что социальная революция не устранит различий между людьми: социальное неравенство не исчезнет, но примет форму «профессионально-производственных делений, различий производственного процесса» [1, с. 107]. Платоновское предложение вывести человечество из сферы промышленного производства, оставив его машинам, было, разумеется, теоретическим, находившимся на большом отдалении от проблем современного человека. Понимая это, в статье «Красные вожди» Платонов переформулировал проблему неравенства в бесклассовом обществе в актуальных понятиях эпохи. Говоря о необходимости для нового общества «солдата последнего момента, последнего напора, кануна окончательной победы» [2, с. 30], писатель контекстуально обозначил оппозицию вождь – рядовой, которая, по его мнению, несла инерцию унаследованной от буржуазного общества социальной дифференциации. В этой статье он также даёт теоретическое решение вопроса: «…нам нужны не просто солдаты, воины, а герои и вожди, люди железа и победы, люди великого духа сознания, люди последней революционной жертвы, которые смогли бы превозмочь и смести горы на пути к торжеству восставшего человечества.

Это – красные вожди, это рабочие командиры, первыми врывающиеся в лагерь противника, первыми срывающие цвет победы.

Они должны быть образцами для всего остального состава наших армий, по ним должны выравниваться все.

Рабочий или крестьянин, прошедший через определённое воспитание своего сознания в боевом духе, становится красным командиром, тем, кто способен поражение превратить в победу, а победу – в торжество революции.

<…>

Рабочие, крестьяне, красноармейцы, пусть не будет у нас рядовых, а только вожди и герои!» [2, с. 29–30].

Однако имеющая место в статье оппозиция вождь – рядовой уже содержит предпосылки разработки проблемы социального неравенства в совершенно ином смысловом ключе. Довольно скоро Платонов осмыслил эту оппозицию в контексте антропологической модели Бога (Христа); в ней он и нашёл интеллектуальный ресурс, который дал ему возможность увидеть искомую структуру бесклассового общества, не столько выражавшую социальное равенство, сколько преодолевавшую «различия между людьми», в частности – «различия производственного процесса».

Чрезвычайно показательно формирование социальной структуры коммунарами в «Чевенгуре». В коммуне по сути царит безначалие и гражданское равенство; несколько выделяются деятельно-волевой предревкома Чепурной и самодеятельный интеллектуал-идеолог Прохор Дванов, однако их выделенность среди остальных коммунаров нивелируется общими для коммуны представлениями об очистительной катастрофе. Организованный для чевенгурских мещан Страшный суд приводит коммунаров к абсолютному гражданскому равенству; однако в городе возникает не коммунизм, а социальная энтропия – механическая сумма людей, связанных друг с другом лишь своей однородностью. Дело не в том, что у коммунаров ошибочные представления о революции (по Платонову, это не так), а других нет; их потому-то и нет, что они психофизически однородная масса, замкнутая в кругу (прямолинейно-упрощённо преломившегося в сознании) христианского догматизма, вершиной которого и является идея об Апокалипсисе.

Между тем Чевенгур оживает, когда в город прибывает Александр Дванов: он снимает назревающий между коммунарами конфликт, объясняя, что Чепурной «делал всё по своему уму и согласно коллективного чувства чевенгурцев» и, хотя «ему трудно и неизвестно, …он идёт куда нужно и как умеет» [4, с. 296]; находит для первоначально определённых в жёны женщин роли (сестёр и матерей), в которых они соединяются с коммунарами в общей нужде по силе жизни; разъясняет случай Якова Титыча с тараканом, который, развивая представления чевенгурцев о коллективизме, подталкивает их к социальному творчеству. С появлением Саши коммуна перестаёт быть однородностью, и это разрушает ранее принятое коммунарами представление о равенстве. Не получая от чевенгурцев официальных полномочий, Дванов в естественном порядке становится вождём, а коммунары – рядовыми. Платонов выявляет антропологическую основу возникшей в Чевенгуре социальной стратификации и одновременно целенаправленно деактуализирует идею о профессиональной дифференциации чевенгурского социума. Саша имеет некоторые знания об электричестве, однако вождём он становится отнюдь не потому, что коммунары остро нуждаются в электростанции. Неслучайно всех центральных платоновских героев отличает преодолевающая профессионализацию универсальность: Дванов то воюет, то водит паровозы, то строит электростанцию; Вермо, имеющий музыкальное и техническое образование, делает для мясосовхоза различные изобретения; Чагатаев, выпускник экономического института, становится для своего народа буквально всем; Москва Честнова, решив стать как город Москва, меняет полдюжины профессий. Их отношение к окружающим не укладывается в рамки какой-либо профессиональной деятельности, оно являет (в тенденции) всестороннее обеспечение жизни людей.

Очевидно, что Платонов ведёт рассказ о создании чевенгурского социума с учётом обозначенной в «Будущем Октябре» проблемы «профессионально-производительных делений», в иной форме сохраняющих неравенство в бесклассовом обществе. Стремясь обойти эту проблему, писатель прибегает к оппозиции вождь – рядовой: в ней фактором социальной дифференциации выступает отсылающее к психофизике человека «вещество существования». Между тем эта оппозиция есть ситуация действия антропологической модели Бога: в рамках этой модели взаимодействующие персоны и различаются как вождь и рядовой. Совокупность вождя и рядового образует социальную действительность, в которой, с одной стороны, различаются отражающие антропологическое неравенство людей верх и низ, а с другой – эти верх и низ, взаимодействуя, снимают свои различия.

Ключевое значение фигуры вождя в социальной организации нового общества высвечивается в контексте вопроса о коммунизме. Здесь нужно обратиться к представленной в «Чевенгуре» дискуссии о коммунизме, в которой участвуют чевенгурские коммунары – Чепурный, Луй, Прохор и Александр Двановы, Копёнкин, Яков Титыч и др. Марксистское положение о ликвидации частной собственности, воспринятое через призму христианской апокалиптики, приводит коммунаров к Страшному суду над городскими мещанами: уничтожив буржуазию, они, как им представляется, оказываются в коммунизме. Коммунары не сомневаются в осуществлённости коммунизма, но их смущает то обстоятельство, что никто из них его не видит – где он и что. В этой ситуации у коммунаров возникают различные мнения о коммунизме, сходящиеся лишь в том, что верным знаком может быть только телесное ощущение коммунизма. Разнообразие точек зрения сводится к двум положениям, их представляют Луй и Прошка Дванов.

«Чевенгурский пешеход» Луй считает, что коммунизм возможен лишь в состоянии движения: «…Ещё в юности он своими силами додумался – отчего летит камень: потому что он от радости движения делается легче воздуха. Не зная букв и книг, Луй убедился, что коммунизм должен быть непрерывным движением людей в даль земли. Он сколько раз говорил Чепурному, чтобы тот объявил коммунизм странствием и снял Чевенгур с вечной оседлости.

<…>

"…Надо, чтобы человека ветром поливало, – убеждал Луй, – иначе он тебе опять угнетением слабосильного займётся, либо само собою всё усохнет, затоскует – знаешь как? А в дороге дружбы никому не миновать – и коммунизму делов хватит!"» [4, с. 201–202].

В представлении Луя о коммунизме своеобразно преломляются христианство и народный утопизм: идеи о богомольном странничестве и поисках счастливой земли; тем не менее оно не является архаическим. Об отзвуке в нём идей Н.Ф. Фёдорова и К.Э. Циолковского мы говорить не будем; обратим внимание на сходство Луевой идеи о движении-коммунизме с мыслью нового поколения о коммунизме-рае на «небесах древних», которую Платонов использует в «Счастливой Москве».

Прошка Дванов, напротив, видит коммунизм «на осёдлости». Рассказывая о своих весьма разнообразных любовных связях, Прошка вспоминает о необычной особе, в которой ему почудился коммунизм: «…Она очаровательна была! <…> В ней имелось особое искусство личности – она была, понимаешь, женщиной, нисколько не бабой. Что-то, понимаешь, такое… вроде его…» [4, с. 287]. Год стоял съеденный, Прошка вёз голодающей родне немного хлеба; хлеба просила и его женщина. Ему «было убыточно, а хотелось»; однако он выбрал семью, рассудив, что мать его родила, а женщина – уничтожит. И всё-таки он «скучал по ней» [4, с. 287]. Платоновский «неправильный» стиль изложения идеи о коммунизме-эросе не отменяет её значимости; она возникает в Прошке из трагического переживания смерти ребёнка нищенки, смерти, которая и заставила коммунаров задуматься о коммунизме. Отвечая Копёнкину, потрясённому тем, что женщине было лучше со своим покойным сыном, чем «внутри» чевенгурского коммунизма, Яков Титыч заметил: «Оттого она и осталась со своим малым, что между ними одна кровь и один ваш коммунизм. А уйди она от мёртвого – и вам основы не будет» [4, с. 287]. Эту мысль – о коммунизме как непосредственной телесной связи людей – и выражает Прохор: в его «хотелось» женщину и «скучал по ней» коммунизм предстаёт как плотская близость за пределами родственных отношений. Однако в идее Прошки о коммунизме-эросе мысль Якова Титыча предстаёт архаизированной: Прошкин случай обретения коммунизма в «размножении» с Клавдюшей балансирует на грани ветхой жизни в забвении себя и буржуазного существования с его «половым чувством». Так или иначе нельзя не увидеть, что «близкая любовь» Прошки с Клавдюшей состоит в прямой зависимости от его сиротства, в котором он оказывается после смерти родных. Тем не менее Прошкино представление о коммунизме-эросе не следует исключать из разговора о структуре советского общества у Платонова: низовая «близкая любовь» имеет существенное значение для понимания созданной в «Счастливой Москве» картине социальной системы.

Спор о коммунизме в «Чевенгуре» разрешается в опыте сиротского существования коммунаров, которое им удаётся по-настоящему осознать в условиях абсолютного равенства, возникшего в их однородно-атомизированном (постапокалиптическом) социуме. Чепурный глядит на страдающего от расстройства желудка Якова Титыча и чувствует невыносимый стыд: «…он уже привык понимать, что в Чевенгуре имущество потеряло стоимость, пролетариат прочно соединён, но туловища живут отдельно – и беспомощно поражаются мучением, в этом месте люди нисколько не соединены, поэтому-то и Копёнкин и Гопнер не могли заметить коммунизма – он не стал ещё промежуточным веществом между туловищами пролетариев…» [4, с. 314]. В диалоге Копёнкина и Саши Дванова Платонов вполне определённо указывает на психофизическую природу выражающего коммунизм «промежуточного вещества». В Чевенгуре коммунизм или обратно? – спрашивает Копёнкин. – Коммунизм, – отвечает Саша. – Отчего же я его никак не вижу? – Как ты его увидишь, товарищ Копёнкин, если ты его в себе бережёшь; «…после буржуазии коммунизм происходит из коммунистов и бывает между ними» [4, с. 313].

Использованные источники:

1. Платонов, А.П. Будущий Октябрь (Дискуссионная) // Платонов, А.П. Сочинения. Т. 1: 1918–1927. Кн. 2-я. – Москва, 2004.
2. Платонов, А.П. Красные вожди // Платонов, А.П. Сочинения. Т. 1: 1918–1927. Кн. 2-я. – Москва, 2004.
3. Платонов, А.П. Ремонт земли // Платонов, А.П. Сочинения. Т. 1: 1918–1927. Кн. 2-я. – Москва, 2004.
4. Платонов, А.П. Чевенгур // Платонов, А.П. Впрок : проза. – Москва, 1990.
5. Шубин, Л. Поиски смысла отдельного и общего существования. Об Андрее Платонове. Работы разных лет. – Москва, 1987.

Иллюстрация