А.С. Пушкин: Апология России

«Пушкин, – пророчески писал Гоголь в 1834 году, – есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет».

Время неумолимо приближает нас к указанному рубежу… Явится ли ожидаемый Гоголем русский человек?

Пророки не ошибаются, просто часто пророчества сбываются позже ожидаемого срока. Разве мог Гоголь, творческое воображение которого способно было создать картины поистине апокалипсического масштаба, только представить себе, какой страшной силы катаклизмы будут сотрясать нашу землю, какой дьявольский механизм будет крушить и корежить жизни и души миллионов русских людей!

Но если было явление Пушкина, значит чаемый Гоголем русский человек обязательно явится! «Все наши жилы бились в натуре Пушкина», – свидетельствовал пламенный Ап. Григорьев. – А потому натура Пушкина билась в жилах русских людей на протяжении жизни нескольких поколений. Бьется она и сейчас!

«Климат, образ правления, вера дает каждому народу особую физиономию, которая более или менее выражается в зеркале поэзии», – писал Пушкин. – Ему и было предначертано стать этим зеркалом! Пушкинское художественное Слово укореняло русского человека в национальном бытии, определяло его место среди других народов, формировало русскую идею, намечало исторические пути и судьбы России, а в перспективе – и мировой цивилизации. А слова русский, Россия в творчестве Пушкина обретали особое, духовно-цивилизационное звучание. В понятие Великая Русь поэт включает все языки (народы), проживавшие тогда на территории современного ему Российского государства («Я памятник воздвиг себе нерукотворный…»).

Сам правнук арапа Петра Великого, Пушкин в письме младшему брату Льву Сергеевичу просит его не забыть «Фон-визина писать Фонвизин», то есть слитно, без выделения частицы фон, которая указывала бы на принадлежность драматурга к немецкому дворянскому роду, и добавляет: «Что он за нехрист? он русский, из перерусских русский».

В этом письме замечательно многое.

Первое. Казалось бы, такой пустяк: Пушкин просит брата, правящего для печати текст первой главы романа «Евгений Онегин», не забыть написать фамилию Фонвизин. Ну не забыть, ну слитно… А между тем, Пушкин тут же делает приписку весьма экспрессивного характера. Поэт нарочито подчёркивает русскость Фонвизина: русский, перерусский, русский (причём приставка пере– в слове перерусский указывает на русскость в абсолютной степени). Более того, на наличие русскости драматурга как духовной субстанции указывает очевидное подчёркивание Пушкиным того факта, что Фонвизин – не нехрист, то есть он христианин, а значит – православный. Слова православный и русский в пушкинские времена фактически были синонимами.

Пушкин, ощущающий себя русским, прекрасно знал, кем по крови был его прадед по линии матери, урожденной Ганнибал. В силу этого ему было принципиально важно не только подчеркнуть, но, скажем даже, утвердить русскость Д.И. Фонвизина, чей предок, немецкий барон Питер фон Визен, перешёл на русскую службу во времена Ивана Грозного. Как видим, по Пушкину, русскость не передаётся по крови, она порождается духом национальной жизни, пребыванием в лоне национального бытия.

Однако, как известно, под лежачий камень вода не течёт и пребывание в этой атмосфере должно быть духовно активным. Это прекрасно понимал и чувствовал боготворивший Пушкина Достоевский, который следующими словами описывает характер обретения поэтом русскости: «Сам, силою своего гения переделавшийся в русского… Это был один из первых русских, ощутивший в себе русского человека всецело, вызвавший его в себе».

Второе. Пушкин заканчивает письмо строками, которые принято называть хрестоматийными: «…вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем самым недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!» Речь, разумеется, идёт о няне Арине Родионовне, погружающей по-европейски образованного Пушкина в чудный, неведомый ему ранее мир жизни народной души.

В главе II «Зимних заметок о летних впечатлениях» Достоевский как раз говорит о спасительной роли нянек и мамок, которые не позволили русскому дворянству окончательно переродиться в европейцев, и приводит в пример пушкинскую Арину Родионовну: «…не было б Арины Родионовны, … так, может быть, и не было б у нас Пушкина? Ведь это вздор… А что, если и в самом деле не вздор?» Здесь же Достоевский указывает на то, что не только удержало Пушкина от перерождения в европейца, но и позволило ему стать пророком и провозвестником – переход поэта на «точку народного духа», иными словами – обретение возможности смотреть на мир русскими глазами. Именно это и произошло с Пушкиным осенью 1824 вскоре после возвращения из южной ссылки в русскую деревню Михайловское. Письмо младшему брату Льву Сергеевичу, написанное в Михайловском и датируемое первой половиной ноября, как раз и зафиксировало момент завершения процесса переделывания поэта в русского. Отныне сила пушкинского гения будет направлена на апологию России – её защиту и отстаивание её особого предназначения.

Пушкинскому гению было доступно понимание общих законов Бытия – вселенского, всечеловеческого, национального, личностного. Покорно принимая волю Божию, противоборствуя злой воле человека, поэт изобразил действие этих законов в совершенной художественной форме – форме живой жизни.

Наверное, в этом и проявляется та основополагающая национальная черта личности Пушкина, которую Достоевский назвал всемирной отзывчивостью. Прежде всего она понималась им как «свойство перевоплощаться вполне в чужую национальность». Пушкин не только выходит за рамки чисто художественного и этнографического перевоплощения, не только адекватно передает дух другой нации, не только проходит со своими героями все этапы их становления и развития, но, восхищаясь ими или сочувствуя и сострадая им, как русский человек, примеряет их жизненный опыт на себя, сохраняя при этом «свою физиологическую, типовую самостоятельность» (Ап. Григорьев).

Заочная творческая командировка Пушкина в Европу по линии русской литературы, начавшаяся в Лицее с преклонения перед «султаном французского Парнаса» Вольтером, закономерно завершилась в русской деревне Болдино осенью 1830 года. Пушкинским «отчетом» стали «Маленькие трагедии» и «Повести Белкина».

В «Маленьких трагедиях» поэт не просто «проходит сознанием те фазы развития» (Ап. Григорьев), которые претерпела западноевропейская личность в самоутверждении на основе гуманистических ценностей. Глядя на мир глазами «своей национальной стихии» (Гоголь), он исследует эти инодуховные ценности в русле русской традиции категорического отрицания индивидуалистического/эгоистического/эгоцентрического начала в любых формах его проявления как начала однозначно губительного и для самой личности, его носительницы, и для ее окружения. Ослепляющая власть денег («Скупой рыцарь»), кастовость, прикрываемая идеей служения высокому искусству («Моцарт и Сальери»), эгоистическая любовная страсть («Каменный гость») и, наконец, прославление «царствия Чумы» в отчаянье гордыни, облекшейся в тогу спасительницы жизни вплоть до танцев на гробах почти в буквальном смысле этого выражения («Пир во время чумы») – вот трагический опыт человека Запада. Пушкин искренне сострадает героям трагедий, выбравшим столь убийственную для себя форму самоутверждения-самодовления. Поэтому и в последней реплике текста пьесы, завершающей цикл («Спаси тебя, Господь. // Прости, мой сын»), и в заключительной ремарке трагедии («Пир продолжается, Председатель остается погруженный в глубокую задумчивость») он оставляет герою возможность духовного воскресения.

Идее самодовлеющей личности, неизбежно разрастающейся вплоть до дерзкого вызова общему закону человеческой жизни, Пушкин противопоставил самостоянье человека, утверждающегося на основе приятия этого общего закона:

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века,

По воле Бога Самого,

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Такое самостоянье, по Пушкину возможно исключительно в благотворной атмосфере русской национальной деревенской жизни. Вспомним двойной эпиграф ко II главе «Евгения Онегина», основанный на созвучии латинского слова деревня (O rus!) и древнего названия России (О Русь!). Это позволило пушкинскому гению на уровне художественно-эстетическом закрепить в национальном сознании то самое единство земли и государства, предопределяющее органическую нерасторжимость индивидуальной/личной судьбы русского человека с судьбами Отечества, которая является лакмусовой бумажкой русскости как таковой.

Об этом он скажет в «Повестях Белкина».

Легкомысленное отношение к ценности данной человеку жизни («Выстрел»), ветреность, обернувшаяся «преступной проказой» против святости брака («Метель»), угрюмая замкнутость на себе («Гробовщик») или забвение родственных чувств в ослеплении любовью и роскошью («Станционный смотритель») ведут пушкинских героев к неизбежной трагедии.

И только возвращение – через раскаяние и искупление – в лоно национального бытия с его неизменными устоями или открывшаяся возможность такого возвращения дарует им способность вновь обрести смысл и радость жизни.

Бурмин («Метель») и граф Б* («Выстрел») находят счастье в любви и браке, «блудная дочь» Дуня («Станционный смотритель») возвращается домой и плачет на могиле отца, в угрюмой душе Адриана Прохорова («Гробовщик») появляется проблеск отцовского чувства.

Один только Сильвио – носитель чужеземного имени и чуждых русскому миру чужеземных страстей – остается во власти порождённого гордыней чувства мести, а его торжество над обидчиком становится пирровой победой.

Почти безоблачно складываются судьбы героев последней повести «белкинского» цикла – «Барышня-крестьянка». Застарелая вражда отцов, казалось бы, должна стать непреодолимым препятствием счастью детей, однако она легко прекращается по «вздорному», как сказали бы в пушкинскую эпоху, поводу – «от пугливости куцой кобылки». Правда, в известной повести Гоголя «два единственные друга» становятся и остаются смертельными врагами по куда более «вздорному поводу» – из-за «поносного» слова «гусак». Но суть не в поводе. Суть в качестве той духовной атмосферы, в которой пребывают люди. Бессмысленное миргородское существование гоголевских героев порождает столь же бессмысленный конфликт. А здоровая атмосфера жизни русской деревни, наоборот, утишает амбиции пушкинских героев, раскрывает ничтожность и никчемность личной вражды и ненависти. Неколебимая вера самого Пушкина в крепость национального уклада, в его животворные силы оберегает героев повести, помогает им избежать трагедии. Тень вражды Монтекки и Капулетти навсегда отступает от семейств Берестовых и Муромских.

В рукописи пушкинского стих отворения «Пора, мой друг, пора!.. Покоя сердце просит…» сохранился план его продолжения, который можно считать планом на будущее для самого поэта, а по сути – для каждого русского духом человека: «О скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические — семья, любовь etc. – религия, смерть».

Пушкин прекрасно понимал, что действительное самостоянье русского человека, даже укоренного в национальной традиции, невозможно без самостоянья России как единственного гаранта национального и личностного бытия. В этом и проявляется высшая форма всемирной отзывчивости поэта как способность его гения выявлять, оценивать, отстаивать и утверждать сущностные проявления русского национального духа в судьбоносные моменты исторического развития России как страны-цивилизации.

Когда-то Пушкин вместе с польским поэтом А. Мицкевичем находился в нетерпеливом ожидании того исторического момента, когда «народы, распри позабыв, / В великую семью соединятся» («Он между нами жил…»). Вскоре А.Мицкевич «ушел на запад», и – как неизбежное следствие такого ухода – уже «до нас / Доходит голос злобного поэта, / Знакомый голос!». Русский поэт предвидел: объединение народов в «великую семью», без «распрей» по западноевропейским гуманистическим лекалам, то есть за счёт России и на обломках России – просто невозможно. Он понимал, что история России «требует другой мысли и другой формулы», и был абсолютно уверен в том, что России «определено высокое предназначение».

Поэтому уже в 1831 году во время подавления очередного польского бунта поэт решительно становится на сторону правительства Николая I. Отстаивая национальные интересы России, он нисколько не боится прослыть «душителем народных/национальных свобод» (и по сей день это одно из самых тяжких обвинений в устах «цивилизованного» Запада) хотя бы в силу того, что по его, пушкинскому, глубокому убеждению Россия не только не душитель национальной свободы, но, наоборот, даритель и защитник её в силу специфики характера русского народа и русской государственности. Поэтому Пушкин прямо обличает западноевропейских политиков – «народных витий», разыгрывающих в своих интересах польскую карту. Русский поэт задается риторическим для себя и для нас вопросом «За что Запад нас ненавидит?» и отвечает на него, подводя итоги Отечественной войны 1812 года, провидя сквозь столетие итоги Великой Отечественной войны:

… за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?..

Картина до боли знакомая: освободители называются оккупантами, миротворцы объявляются агрессорами. В июле 1831 года в письме А.Х. Бенкендорфу Пушкин констатировал: «…озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной, бешеной клеветою». А спустя три года Пушкин скажет о европейских «союзниках» и «партнерах» уже окончательно и бесповоротно: «Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна».

«Переделавшись в русского», став на «точку народного духа», Пушкин в своём самостоянье прекрасно понимал то, что не было доступно многим русским европейцам, в том числе людям из его ближайшего окружения, таким, как, например, П.А. Вяземский: в геополитическом экзистенциональном противостоянии России и Запада Польша не является субъектом и, следовательно, не обладает суверенностью. Поэтому разговоры об обидах и страданиях поляков, об их попранных национальных свободах и прочее надо отбросить. В письме П.А. Вяземскому от 1 июля 1831 года подобные вещи Пушкин относит к разряду «общих предметов внимания и пристрастия». По поводу героизма поляков Пушкин заметит: «Всё это хорошо в поэтическом отношении». И жёстко резюмирует: «Но всё-таки их надо задушить, и наша медлительность мучительна».

Свою оценку позиции Пушкина в отношении польского бунта П.А. Вяземский дал в «Записной книжке» за сентябрь 1831 года. К этому времени уже вышла брошюра «На взятие Варшавы» с тремя стихотворениями В.А. Жуковского и А.С. Пушкина. П.А. Вяземский пишет: «Наши действия в Польше откинут нас на 50 лет от просвещения Европейского. <…> В поляках было геройство отбиваться от нас так долго…, нравственная победа всё на их стороне. <…> За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? <…> Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы ответить ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи подобные вашим».

Аналогия напрашивается сама собой. Наверное, следует ещё раз отдать должное пушкинскому гению, способному, через столетия, адекватно оценить ситуацию, связанную с причинами и ходом проводимой Россией специальной военной операции. А если в контексте событий, происходящих на территории бывшей Украины, рассмотреть стихотворение «Бородинская годовщина», написанное Пушкиным вслед за «Клеветникам России» и сходное с ним по тематике, проблематике и заложенным в нём смыслам, то почувствуешь обжигающее дыхание сегодняшнего дня:

Скажите: скоро ль нам Варшава

Предпишет гордый свой закон?

Куда отдвинем строй твердынь?

За Буг, до Ворсклы, до Лимана?

За кем останется Волынь?

За кем наследие Богдана?

Признав мятежные права,

От нас отторгнется ль Литва?

Наш Киев дряхлый, златоглавый,

Сей пращур русских городов,

Сроднит ли с буйною Варшавой

Святыню всех своих гробов?

Что же касается позиции П.А. Вяземского, то, по сути и тональности, она ничем не отличается от позиции сегодняшних российских европейцев/либералов, что ещё раз подтверждает правоту оценки русского либерализма, данной Достоевским: «Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё».

Только обретая свое как наше на основе вечного и всемирного, только укореняясь в нашей/своей почве, в нашей/своей отечественной традиции, в нашем/своем Русском мире мы сможем познать полноту и красоту человеческого бытия, радоваться «живой жизни».

«А Пушкин – наше все: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что останется нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. <…> Сфера душевных сочувствий Пушкина не исключает ничего до него бывшего и ничего, что после него было и будет правильного и органически нашего» (Ап. Григорьев).

Как-то В.С. Непомнящий (который, наряду с Н.Н. Скатовым, написал, думается, самые лучшие страницы нашей пушкинистики за минувшие полвека) сказал: Достоевский «буквально пронизан, прошит Пушкиным».

Дай Бог и нам так «прошиться», хоть самую малость…

20.05.2024