Сергей Бабинов

Книга «У войны не женское лицо» открывается смещением акцента с понятия «смерть» на понятие «война». С. Алексиевич приводит своё воспоминание о том, как в детстве мальчик у неё спросил: «Что люди делают под землей?» [1]. Вопрос его знаменует детскую попытку подступить к феномену «смерти» как таковой, однако Алексиевич сводит его именно к «войне». И далее в книге мы видим, что «войну» как таковую (противоборство, столкновение двух сил), как феномен, Алексиевич не анализирует. Её интересует только аспект восприятия человеком смерти на войне. При этом у писательницы по этому поводу есть определенная позиция: смерти она не принимает, панически боится, так как человек в её представлении существует только «физически». Исключительно благодаря подобному смещению акцента существует антивоенный пафос книги «У войны не женское лицо»: анализ событий самой Великой Отечественной войны у нее просто отсутствует. Алексиевич не интересует, что в противоборстве с фашистами наш народ фактически сражался за возможность своего существования (в планы Гитлера входило порабощение и уничтожения славян и других народов, проживавших на территории СССР).

Для обоснования своего взгляда Алексиевич вводит дихотомию: мужское/женское восприятие. Её так называемое «женское» восприятие доминирует над всем: её не интересуют великие идеи, герои, и т.д. Подлинно «женское» восприятие в её представлении опирается на чувственность и эмоциональность (на первом месте не историческое событие, а «событие чувств»), не принимает войну и убийство, отрицает героизм как таковой, отвергает любую оценочность. «Мужское» же восприятие подразумевает рациональное и духовное мироощущение, осознание исторического контекста, приятие возможности насильственной смерти (или убийства врага).  В «женском» восприятии у Алексиевич видна главная онтологически-смысловая конструкция книги: примат личности-индивида над обществом, верой, Отечеством, идеологией. При этом «величина» или характеристики самой личности в её понимании не важны. Личность просто по факту своего существования в представлении писательницы ставится выше всего.

Подобное отношение отрицает одновременно и духовный мир, и мир материальный: в нём нет вертикали оценки, иерархии, индивиды «априори» равны и неизменчивы. Личность для подобного взгляда безотносительна – она вне добра или зла, предательства, героизма, Родины. Этих понятий для неё не существует. Насильник и агрессор в этом свете будет приравнен к защитнику, фарисей и книжник – к мытарю. Единственный возможный путь у Алексиевич – моральный релятивизм и всепоглощающая нравственная деградация, что, на наш взгляд, в стремлении отменить иерархию чрезвычайно близко к либеральным установкам постмодерна.

Алексиевич пишет, что хочет разглядеть «душу события», отражение события в глазах человека, разглядеть за Победой маленького человека, в глубине которого, по ее мнению, кроется «вечный человек». Невзирая на такие многообещающие слова, маленький человек, к которому писательница якобы питает интерес и уважение, используется ей только в качестве «говорящей головы». Не зря в книге появляются отдельные эпизоды «не для печати»: первый из таких чрезвычайно показателен. В нём приоткрывается одновременно и политические, и духовные взгляды самой Алексиевич. Повествование ведётся от лиц двух женщин с «неуверенно-коммунистическими» взглядами. Обе они встречают персонажей-резонёров – один повествует о разделении «Родины» и правителя, т.е. Сталина, а второй – о страшном «Голодоморе», произошедшем на Украине. Алексиевич выстраивает всё так, будто обе эти женщины лишь побоялись согласиться с «правдой», которую им рассказали, а затем выводит это всё на общесоветский уровень: «Они до сих пор парализованы не только сталинским гипнозом и страхом, но и прежней своей верой. Не могут ещё разлюбить то, что любили. Мужество на войне и мужество мысли — это два разных мужества. А я думала, что это одно и то же» [1]. В этих словах во всей красе видна «любовь» Алексиевич – взгляд не схожий с её восприятием характеризуется ею как ошибочный, неправильный. Здесь следует отметить, что при открытой борьбе с советским строем и его историей, сама Алексиевич не идет далее трансляции либеральных штампов (выразилась в упоминании «Голодомора» или подмене понятий).

Показателен также скандал, связанный с другой «документальной» книгой Алексиевич – «Цинковые мальчики». На писательницу подала в суд группа матерей воинов, погибших в Афганистане. Оказалось, что писательница не просто приводит «голоса» интервьюируемых, но и подвергает их «литературной обработке», а иногда и добавляет к их словам определённые выводы. Алексиевич так ответила на один из исков о клевете: «…я изменила твою фамилию. Я изменила её, чтобы защитить тебя, а теперь должна этим же от тебя сама защищаться. Поскольку там не твоя фамилия, то это — собирательный образ... И твои претензии безосновательны...» [4]. 8 декабря 1993 года Центральный районный суд Минска встал на сторону истцов, признав, что Алексиевич внесла правки в рассказанные ей истории.

В нашем представлении видится ошибочным, что ряд исследователей (С.В. Романова [9], Гао Цзысянь [8]) приписывают книге «У войны не женское лицо» полифонию, в том виде, как она представлена у М. Бахтина. Если ученый, говоря о полифонии, подразумевал, что у Достоевского идеи героев самодостаточны, «голоса» вступают в конфронтацию как между собой, так и с самим автором, а все действующие лица и сам писатель ведут диалог, который помогает им познавать себя, то у Алексиевич этого попросту нет. Она не представляет своим героиням возможности высказаться по-настоящему, они говорят только то, что нужно идеологическому курсу самой писательницы.

Однако даже в представленном, урезанном формате голоса разных русских женщин опровергают идеологемы, которые продвигаются Алексиевич. В словах женщин, которых она опрашивает, чувствуется, что все они (независимо от своего возраста) были подняты на борьбу волной патриотической необходимости защитить свою Родину: кто-то из политических, кто-то из религиозных, патриотических взглядов, а большинство из их сплетения мыслили так: «Мы — уже вымирающее племя. Мамонты! Мы — из поколения, которое верило, что есть в жизни нечто большее, чем человеческая жизнь. Родина есть и великая идея. Ну, и Сталин. Зачем врать? Из песни, как говорится, слова не выкинешь» [1], «…это даже не обсуждалось: идти или не идти, страшно или не страшно? Это даже не обсуждалось» [1].

Импульс, сподвигнувший многих выйти «за пределы» собственной индивидуальности, совсем не исследуется Алексиевич: «Но о чем-то личном нельзя было думать, когда Родина в опасности» [1]. Писательница считает подобное ошибкой молодости, коллективным психозом поколения. Мнение и мотивы «маленького человека» Алексиевич оставляет за скобками, на передний же план она выносит натурализм. Причём и здесь мы можем увидеть канву продолжающегося подлога: в «дневнике книги» она именует себя не больше не меньше «историком душ и строителем храма чувств», однако в разговорах с цензором (в этом же эпизоде) в её словах акцент ставится именно на физиологическом аспекте войны, а не на чувственном.

Цитируя Достоевского, Алексиевич говорит, что также как и он пытается найти человеческое в человеке. Однако в тексте мы видим, что она берёт самую что ни на есть тяжелую и давящую атмосферу для человека – войну –, и выбирая из неё самые гаденькие моменты, пытается из этого варева слепить «маленького человека», которым она якобы дорожит. Персонажи Достоевского объёмны, в их описании писатель методологически точен, через них он «препарирует» поведенческие и психологические паттерны или же «архетипы», пытаясь действительно разобраться в человеке. Алексиевич же не заходит далее иллюстрации поступков человека или демонстрации его чувств: ничего, кроме этой внешней оболочки, её не интересует. Она способна лишь задавать вопросы, а затем сгущать краски, так и не доходя до прямого анализа.

Отказавшись разбираться в том, что двигало народом во время войны, она просто приходит к мысли, что «познать человека, можно только полюбив его». Однако для самой Алексиевич подобный путь закрыт – в её представлении, при отсутствии оценочности, конкретизации – кого и что ты любишь (образ Бога, подвижничество, Родину, ближнего, устремленность, красоту) – само это чувство невозможно. Максимум для Алексиевич – безразличное, отрешенное от Родины, Бога, личности сочувствие к страданиям такого же, как она, отдельного индивида. И не более.

Цель Алексиевич состоит не просто в том, чтобы развенчать героический миф войны. Отрицая его, она фактически пытается забрать у людей, прошедших войну, идею Отечества и веру, за которые они готовы были погибнуть. Так, в одном из эпизодов у неё появляется «реплика её друзей»: «Мы привыкли читать о другой войне. На этой войне есть четкая граница: они – мы, добро – зло. А здесь?» [1]. Постфактум она хочет выставить всё таким образом, будто люди, шедшие защищать свою Родину, просто ошибались, доподлинно не осознавая, с чем они имеют дело. Существование чего-то более важного, нежели телесная или материальная оболочка человеческого организма, её мало интересует. Поэтому её повествование пестрит биологическими подробностями. Натурализмом Алексиевич будто пытается запугать читателя, она им нагнетает атмосферу до максимума, а затем делает необходимый для себя вывод.

Поставив целью развенчать «стерильный» официальный миф только через иллюстрацию физического страдания и важности личности индивида, она подвергла сомнению возможность существования героизма в целом, так как героизм проявляется через преодоление телесного, возвышение над «внешней оболочкой». В конечном итоге женщина-фронтовик показывается ей не героиней, которая выбрала подвиг, а жертвой, погруженной волей случая в ужас. Алексиевич буквально растворила высокий подвиг людей в кислоте излишнего натурализма.

Несмотря на духовную глухоту самой писательницы, роман её из-за того, что он состоит из слов женщин, прошедших войну, в любом случае представляет ценность как фиксация их подвига. Величина духа героинь произведения и патриотический импульс, который сподвиг их на действие, становится виден читателю вопреки желанию самой Алексиевич, всеми силами пытавшейся заострить взгляд исключительно на физиологии. Человек в книге Алексиевич не выходит за рамки своего биологического индивидуального существования, он бездуховен, максимально «материалистичен». Несмотря на свои претензии на правдивость, книга «У войны не женское лицо» – это не более чем скрупулёзно составленная из кусочков живой действительности, необходимой для Алексиевич направленности, мертвая мозаика. Это идеологическая жвачка, задача которой состоит в том, чтобы поставить под сомнение существование каких-либо высоких идеалов, помимо либерально-демократических, и изменить представление о Великой Победе нашего народа.

Подобную направленность книга имела далеко не всегда – в редакции 1985 года Алексиевич в предисловии основной мыслью книги делает именно подвиг и жертвенность женщин, которым пришлось участвовать в войне: «То была величайшая жертва, принесенная ими на алтарь Победы. И бессмертный подвиг, всю глубину которого мы с годами мирной жизни постигаем» [2]. Она указывает и количество женщин, отправившихся на войну по первой мобилизации и общее число «фронтовичек», подчеркивая, что все они пошли на фронт для защиты своей Родины от «врага, обрушившегося с невиданной жестокостью на ее землю, на ее дом, на ее детей» [2].

В редакции, которая выйдет уже после распада СССР, писательница поделится антисоветскими пассажами, якобы вырезанными ей самой и цензорами. О главном же Алексиевич умолчит – во второй своей редакции книга обретает совершенно другую тональность: если в первом своем варианте «У войны не женское лицо» Алексиевич рассматривает подвиг, волевое устремление женщин, показывая тяжести, с которыми им пришлось столкнуться на этом пути, то во втором – аспект самоотверженности и геройства пропадает, а остается только физиология, ужасы войны и человек, столкнувшийся с ними вне какого-либо исторического контекста (он был намеренно затушеван автором).

В начале своей карьеры Алексиевич была далеко не антисоветчицей – в 1977 году она написала статью в честь 100-летия со дня рождения Феликса Дзержинского, в которой она буквально пела дифирамбы отцу «ЧК», разбирая его самоотверженность и преданность революционному делу (в конце статьи Алексиевич и вовсе заявила, что, когда вырастет ее сын, они обязательно вместе посетят могилу «Железного Феликса» [3]). Однако взгляды ее начали меняться вместе с новыми политическими веяниями и искать ориентира ей не приходилось, литераторы благодаря протекции которых она в 1983 году попала в Союз писателей СССР (В. Быков и А. Адамович), прыгнули в когорту либерал-демократов, а она последовала за ними. Из коммунистки, «влюбленной» [3] в Дзержинского, Алексиевич быстро стала пацифисткой и борцом за «свободу». С начала «перестройки» она сфокусировала свою деятельность на антирусской и антисоветской деятельности, апеллируя при этом к обычным прозападным методичкам: «правда» о Чернобыле, затем об Афганской и Чеченских войнах, а в заключении вердикт «полному ненависти и предрассудков» «хомо-советикусу» [5]. За эту работу она и получила в 2015 году Нобелевскую премию. В любом противостоянии России и Запада она занимает сторону последнего: Евромайдан, референдум ДНР и ЛНР, попытки устроить переворот в Белоруссии, СВО. Видимо, «многоголосое творчество» Алексиевич способно вещать только на прозападной частоте.

Список использованных источников

1. Алексиевич, С. У войны не женское лицо. — Москва: Время, 2013. — 347 c. 

2. Алексиевич, С. У войны не женское лицо. — Москва: Правда, 1988. —  464 c.

4. Алексиевич С. Меч и пламя революции // Неман. 1977. № 9. С. 130–135

4. Алексиевич, С. Цинковые мальчики / Светлана Алексиевич. —Москва: Время, 2020. —  314 c.

5. Алексиевич С. А. Время секонд хэнд. — Москва: Время, 2020. — 509 с.

6. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского / Михаил Бахтин. — Москва: Э, 2017. — 637 c.

7. Десюкевич, О. Концептуальная публицистика Светланы Алексиевич: кристаллизация жанра // Медиалингвистика. 2017. № 2 (17). С. 31–40. URL: https://medialing.ru/konceptualnaya-publicistika-svetlany-aleksievich-kristallizaciya-zhanra/ (дата обращения: 08.10.2026)

8. Гао Ц. Полифония как форма репрезентации женской памяти о войне в документально-художественной прозе С. Алексиевич: на примере романа «У войны не женское лицо» // Litera. 2025. № 9. С. 232-244

9. Романова С. В. Онтология и поэтика художественно-документальной прозы С. Алексиевич («Чернобыльская молитва. Хроника будущего») // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2019. Т. 11, вып. 1. С. 130-139

Иллюстрация