Анастасия Логвина

Я выросла на двух языках и не заметила этого. Один был обычный, правильный. Другой – дедушкин.

Балачка в нашей семье не является чем-то чуждым. Ее понимают все: бабушка, тетя, мама – они выросли рядом с ней, слышали ее всю жизнь. Но никто на ней не говорит. Не потому, что не умеют, просто так вышло: отвечали по-русски. Я тоже слышала ее с детства, но просила маму переводить, ведь понимала через раз. Лишь спустя годы я осознала: это не «просто дедушка так говорит», а настоящий язык со своей историей и судьбой.

Моего дедушку зовут Василий Леонидович. Ему шестьдесят семь. Он родился и вырос в хуторе Партизанском (сейчас его не существует). А рядом, за околицей станицы Кисляковской, – Зубовская роща, или Зубовка, как привыкли называть ее те, кто там вырос. В той роще был детский дом, при нем школа, куда ездили дети из трех хуторов: Приейского, Кубанского (тоже не существуют) и Партизанский. Дедушка учился в той школе. Потом детдом закрыли, построили отдельную школу. Но это уже другая история.

 А история языка – вот она. Кисляковская – в Кущевском районе, на севере края: вокруг степи, река Ея, поля пшеницы. Одна из первых станиц черноморских казаков, основанная в 1794 году. Сюда пришли запорожцы с Полтавщины и Черниговщины, потом – линейцы с Дона. Две речи – малороссийская и русская – смешались. Так родилась кубанская балачка.

Сейчас дедушка живет в станице. Высокий, седой, с руками, которые умеют все. Раньше работал в колхозе, потом на стройках. Всю жизнь что-то мастерил: нам построил домик на дереве и площадку с качелями. Тогда он казался волшебником. Когда умер папа, дедушка заменил его: не словами, а делом и присутствием. Если что-то сломалось – чинит, нужна помощь – приезжает. Из тех, кто не рассказывает о любви, а просто всегда рядом. И голос у него как из другого времени.

Я помню этот дом: пахнет цветами и медом. На стене висят фотографии –  маленькая мама с тетей, я и мои сестры с братом. За окном виден бабушкин сад, а за садом – огород и степь до горизонта. Летом тихо, слышно только кур. Зимой лежит снег до окон.

Я звоню дедушке. Он берет трубку не сразу: наверное, возится в гараже.

- Алло?

- Привет, дедуля! Поболтаем?

- Привет, унуча! А як же ж, говори.

Я включаю диктофон и объясняю, зачем записываю. Он по-доброму смеется.

- Та шо ж тут пысать… Ну запысуй, як хочешь. Правда, из мэнэ такый сабыседник.

- Дедуля, а «слушать» как будет?

- Слухать. Ты шо, ны помнышь?

Он удивляется, будто я забыла что-то само собой разумеющееся. В голосе искреннее недоумение: как можно не знать того, что впитывал с детства?

- Дедуля, а в детстве ты на балачке говорил?

- А як же ж. Мои родители балакалы, бабушки и дедушки балакалы.

Дедушка родился в 1959 году, когда балачка еще звучала в хуторах каждый день. Его родители говорили только на ней. Они не знали другого языка. Для них «кавун» был не диалектизмом, а единственно правильным словом.

- Только в станице балакают?

- Та не, балакалы вси на хуторах. У нас же як: в Зубовке школа була, туда тры хутора ходылы. И вси балакалы. В школе учили пысать и читать по-русскы, а мэжду собою балакалы. Кто «кажу», кто «говорю», як хочешь. А так да, балакалы.

Так было всегда: школа учила одному языку, дома говорили на другом. С тех пор мало что изменилось.

- Дедуль, а ты стесняешься, что балакаешь?

- Я нэ стысняюсь. Прывык всю жизнь балакать. Но многие нэ балакают, бо считают, шо цэ дэрэвня, колхозники. А я, боже упасы, нэ стысняюсь. Балакай и балакай, тут зазорного нэма нычого. Цэ корень, наша история. Так деды наши балакалы. Если забудэмо это всэ, то забудэмо и всэ остальное.

Он говорит это просто. Как говорят о том, что и так ясно. А ведь есть люди, которые думают, что балачка – испорченный русский или деревенский украинский. Неправда. Это язык кубанских казаков. Тот самый, на котором пели песни, ругались, молились и любили.

Дедушка не пишет статей, не выступает на конференциях – он просто живет. Говорит так, как говорили его предки. И этого достаточно, чтобы речь еще звучала.

- Дедуль, а почему мама и тетя не балакают? Я вот тоже не говорю.

- А шо тут казать? В хуторах молодежь шо живет – понимают, но нэ разговаривают. Сама ж нэ балакаишь, мама нэ разрышала. Ты знаешь, а казать вже нэ можешь. Это наши предки разговаривали, дедушки, бабушки. А мы…а шо мы? Мы послидныи, хто балакае.

Он прав: я не знаю. Дедушка вырос в среде, где балакали все: и дома, и на переменах, и на улице. У него не было этого разрыва. А у меня был. В школе учили говорить и писать правильно, по учебнику. Дети на переменах всегда говорили по-русски.

Речь, которая живет только на кухне и только со своими, перестает передаваться. Этот разрыв и есть та трещина, по которой уходит балачка. Но когда я слышу дедушку, я слышу голос его матери, его бабушки, и всех тех, кто жил на этой земле до меня. Я слышу историю.

По всей Кубани так. Еще в середине прошлого века балакали в каждой станице от мала до велика. Сегодня ее можно услышать только от стариков. Она уходит тихо, как день: не заметишь, пока не стемнеет. Я не знаю, можно ли остановить этот уход. Наверное, нет. Нельзя вернуть язык по желанию. Он живет там, где на нем говорят каждый день. И пока дедушка говорит, балачка не молчит. Пусть я не говорю на ней так, как он, – я могу его слушать. Запоминать. Записывать.

- Ну все, не буду тебя отвлекать. Спасибо, дедуль. На выходных постараюсь приехать.

- И тыби спасыбо. Будэмо ждать. Ты прыидышь, чай пыть будэмо. На охоту поидымо, или на рыбалку, если дождя нэ будэ.

- Приеду, дедуль.

Иллюстрация