30.09.2026
Соприкосновения и расхождения: Виктор Лихоносов и Борис Екимов
Павел Басинский в статье к 85-летию Бориса Екимова сформулировал парадокс, который касается не только Екимова, но и всего направления, к которому он принадлежит: «Живет среди нас классик русской литературы, только в столицах это не замечают. Может быть, потому, что не хотят знать о современной русской жизни, какая она есть на самом деле, а не в новостных лентах и соцсетях. Или потому, что разучились слышать русскую литературную речь, какую нам завещали Тургенев, Толстой, Бунин, Пришвин, Паустовский…» [1].
Это высказывание очерчивает глубинную специфику «тихой прозы»: её сила — в отказе от погони за актуальностью и в устремлённости к тем пластам человеческого опыта, что существуют вне медийного шума; она не работает с «громкими» темами, не претендует на злободневность, существует в измерении, которое нельзя свести к сиюминутному. Именно поэтому её так легко не заметить и так трудно по-настоящему понять.
В этом контексте особенно показательны фигуры Виктора Ивановича Лихоносова и Бориса Петровича Екимова — оба лауреаты Патриаршей литературной премии (Борис Екимов получил её в 2016 году, Виктор Лихоносов — в 2017‑м). Они — наследники великой литературной традиции, восходящей к Тургеневу и Бунину, своего рода «последние из могикан» этой линии.
Два голоса русской «тихой прозы». Два столпа онтологической литературы. И вместе с тем — два совершенно разных художника, чьи пути то сходятся, то расходятся самым неожиданным образом.
Оба писателя родились в Сибири незадолго до Великой Отечественной войны: Лихоносов — 30 апреля 1936 года на станции Топки, Екимов — 19 ноября 1938 года в Игарке. Их детство пришлось на тяжёлое военное и послевоенное время, также оба писателя рано столкнулись с утратой отца: отец Виктора Ивановича погиб на фронте в 1943 году, а отец Бориса Петровича, умер вскоре после рождения сына. В результате обоих растили матери, которым пришлось самостоятельно поднимать детей в самые трудные годы.
Жизненные пути писателей поначалу расходились. После смерти мужа мать Екимова уехала с сыном в Иркутск, затем семья побывала в Казахстане, а после войны вернулась в Россию; и в итоге они осели в Калаче-на-Дону. Виктор Иванович провёл детские и юношеские годы в Новосибирске, затем поступил в педагогический институт в Краснодаре — и с тех пор уже не покидал этот город, оставшись здесь до конца своих дней.
Так оба автора в итоге оказались в казачьих краях — один на Дону, другой на Кубани, — и эти земли стали для них не просто местом жительства, а главным творческим пространством, частью внутреннего мира.
К самой литературе оба пришли не сразу, зато успели познать труд и жизнь простых людей. Лихоносов после института несколько лет работал учителем в Анапском районе. Екимов же вначале учился в техническом институте, служил в армии, потом трудился на заводе — был токарем, слесарем, наладчиком, электромонтёром, — а позже преподавал труд в школе на хуторе Вертячий. Этот разнообразный жизненный опыт, непосредственное соприкосновение с реальностью стали фундаментом для их письма.
Литературные дебюты писателей состоялись с разницей в два года: первый рассказ Лихоносова «Брянские» опубликовали в 1963 году в журнале «Новый мир», а рассказ Екимова «Товарищи красноармейцы!» — увидел свет в 1965 году [2].
Екимова и Лихоносова также причисляют к плеяде «деревенской прозы», ведь зачастую герои их книг — труженики, старики, дети, учителя, казаки, крестьяне: живые люди, за которыми чувствуется реальный жизненный опыт авторов. Однако оба писателя выходят за рамки этого ярлыка, и сами критики, называя их «деревенщиками», тут же оговариваются.
Екимова чаще всего называют «последним деревенщиком» — и в похвалу, и как ограничение. Так Дмитрий Шеваров в беседе с Борисом Петровичем для газеты «Первое сентября» (2007) прямо цитирует этот штамп: «Вас называют последним деревенщиком…» [29]. Александр Солженицын, присваивая Екимову литературную премию своего имени (2008), написал в характеристике: «В последние десятилетия, когда, кажется, само существование русской деревни выпало из нашего поля зрения, не говоря уж об окоёме искусства, Борис Екимов вошёл в литературу новым писателем-"деревенщиком"» [24]. Газета «Известия» в обзоре, посвящённом той же премии (2008), подхватила: «Критики называют его "последним деревенщиком". Но эта проза — не ностальгический "последний поклон" уходящей деревне, она современна до злободневности» [11]. Александр Тагильцев в журнале «Молодой учёный» (2022) воспроизводит эту характеристику: «Бориса Екимова часто называют "последним деревенщиком"» [27].
Однако почти каждый, кто называет Екимова «деревенщиком», тут же оговаривается. Ирина Роднянская в статье «Род людской» («Новый мир», 1996) пишет: «Тематически приписанный к "деревенщикам", Екимов неуловимо отличается от них подходом к жизни» — и поясняет: «Екимов… — бестрагичен. Вечно переменчивая жизнь не делает его ни плакальщиком по уходящему, ни энтузиастом нового» [23]. Никита Струве, публицист и издатель, рассуждает в том же духе: «Не совсем правильно называть Екимова деревенщиком, о трагедии истребленного голодомором крестьянства он не повествует» — но тут же добавляет: «В богатстве своего языка Екимов — деревенщик» [26]. Получается парадокс: по языку и материалу он близок деревенской прозе, по сути — нечто иное. Слово «деревенщик» сегодня звучит неточно и часто уничижительно. Точнее говорить о традиционной линии русской прозы, к которой принадлежат Распутин, Белов, Можаев. Екимов духовно родствен им не только темой уходящей деревни, но прежде всего любовью и пониманием русского человека. Чтобы принадлежать этой традиции, не обязательно писать только о трагедии истреблённого крестьянства; важно онтологическое внимание к человеку, памяти, совести, повседневному труду и смерти.
С Виктором Ивановичем ситуация схожая, но с обратным вектором. В отличие от Екимова, Лихоносова включали в деревенскую прозу еще с самого его литературного начала — с первой публикации «Брянских» в «Новом мире» (1963). Ключевые имена, которые его туда поместили: Твардовский, Дедков, Селезнёв, Казаков, Михайлов. А в обзорной статье «Деревенская проза: создатели и герои» (газета «Первое сентября») в одном ряду названы А. Яшин, В. Тендряков, Ф. Абрамов, В. Белов, В. Распутин, Б. Можаев, В. Шукшин, Е. Носов, И. Акулов, М. Алексеев, В. Личутин, В. Лихоносов и Б. Екимов [2].
Но уже в 1967 году, когда вышла первая большая книга Лихоносова «Голоса в тишине», Виктор Иванович был представлен уже не как бытописатель колхозной жизни, — такое определение было бы упрощением и для Белова, и для Распутина, чья проза никогда не сводилась к бытописанию, — а как лирик-философ, чьё внимание обращено к вечным вопросам бытия, памяти, любви и смерти. Олег Михайлов в статье «Магия слова» парадоксально совмещает два суждения: с одной стороны, признаёт Лихоносова крестьянским писателем по корням, а с другой — оспаривает его принадлежность к данному направлению: «Сам крестьянский сын, Лихоносов (как и другие талантливейшие писатели, его сверстники) вовсе не был только "деревенщиком", куда без обиняков пыталась загнать его рутинная критика» [20]. Геннадий Старостенко, публицист, уточняет нюансы принадлежности: «…но и деревенщиком его назвать было нельзя. "Станично-хуторянщиком" скорее, если уж на то пошло. И всё же я его назвал про себя "Беловым южным"» [25].
Получается, что Лихоносов — не «бытописатель деревни», а создатель целого мира, населённого казаками, барышнями, стариками и столичными интеллигентами. Региональное у него — не самоцель, а способ говорить о вечном. Поэтому его и называют мастером «тихой прозы», а Распутин дал точное определение «частью истории соборного русского Моисея — нашей онтологической прозы» [28]. Сразу несколько критиков — Михайлов, Старостенко — подчёркивали, что Лихоносов шире ярлыка «деревенщик»: он и лирик, и историк казачества, и философ русской памяти [20], [25].
А Екимов от навязываемых ярлыков отказывается сам — последовательно. В беседе с писателем Александром Сегенем (Православие.ру, 2016; материал связан с Патриаршей литературной премией) Екимов говорит: «"Почвенническая", "деревенская"… Мне эти формулы не очень нравятся. "Производственная", "городская", "деревенская", "военная" проза… Всё это несерьезно. Русская художественная литература едина. В ней — "Живые мощи", "Севастопольские рассказы", "Дама с собачкой", "Алеша Бесконвойный"» [3]. В интервью журналу «Подъём» (Воронеж) Екимов на вопрос, связано ли звание «последний деревенщик» с тем, что мало кто берётся за сельскую тему, отвечает: «Вообще-то, "писатель-деревенщик" — это выдумка литературоведов. А "последний" — тем более. Последняя бывает только у попа жена. И по разряду "деревенщиков" меня причислили не сразу, а раньше, когда я начинал работать в литературе, меня называли "центровым производственной темы". Заводской. Дело не в теме: военной ли, заводской… Была бы литература. А то, что "последний" — тоже неправда. Литература живет. Даже в нынешнее, для нее трудное время. Есть молодые авторы. Их немного, но они есть. Литература не кончается». В интервью сайту «Взгляд» (2008), к вручению премии Солженицына, Борис Петрович повторяет то же: «Я не люблю разделения — "деревенщик", военная литература, морская. Это либо литература, либо не литература» [5]. В интервью «Российской газете» (2015) на вопрос журналиста «Вы — классический "деревенщик"… Сейчас литература в основном "городская" — почему?» отвечает: «Это всё — милые глупости. Литературоведам да критикам чем-то надо заниматься, вот они и сортировали. Но в прошлом веке, и в самом деле, в литературу приходили сельские уроженцы и жители: Шукшин, Астафьев, Белов, Распутин, Носов... Сейчас в основном литератор пошёл городской, московский» [7]. А в интервью «Известиям» Екимов говорит о себе так: «Сельский. Хотя и родился в городе Игарке Красноярского края, но всю жизнь живу в Калаче-на-Дону… Калач-на-Дону называется городом, но какой там город…» [11].
В этом «какой там город» — вся суть. Борис Петрович не противопоставляет город и деревню, не идеализирует сельский уклад; он говорит о другом: о том, что человек определяется не столько местом жительства, сколько способом присутствия в мире. Он может сохранить связь с землёй, с её ритмами, с её памятью, и поэтому сама эта связь не должна сводиться к «деревенской прозе» как литературному направлению. Иными словами, речь идёт не о «деревенской прозе» как тематическом ярлыке, а о способе присутствия в мире, поэтому точнее говорить о традиционной линии русской прозы, об онтологической или «тихой» прозе.
Таким образом, проза этих авторов — не «деревенская» в узком смысле, а тихая, онтологическая, обращённая к вечным вопросам бытия, памяти, любви и смерти. Герои не привязаны к колхозному быту: у них в карманах звенят мобильные телефоны, в домах стоят телевизоры, дети живут в Москве и за границей. Это национальная проза о русском народе и человеке, о разрыве связей, о памяти, о последних, кто остался, а не о колхозном укладе. Екимов не создаёт горестную «отходную» по деревне — он наблюдает за человеком в любых условиях. Современная деревня у него — это мир борьбы за выживание, вписанный в те же «городские» законы и беззакония; он рисует «экосистему» деревенской жизни «резкими мазками и без особых реверансов». Это не идеализация, а жёсткая документалистика, выросшая из личного опыта.
При этом творческие пути обоих писателей не прямолинейны, и между ними есть принципиальные расхождения. Лихоносов больше обращался к исторической памяти — к прошлому Кубани, судьбе русского казачества, к людям и целым поколениям. Его роман «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» посвящён прошлому Екатеринодара и выстроен как семейная хроника нескольких кубанских родов — Костогрызов, Толстопятов, Бурсаков, Шкуропатских, атамана Бабыча. У него сильнее исторический размах: он чаще смотрит назад — к памяти, истории, прошлому своей земли. Но не все произведения Виктора Ивановича сводятся только к исторической рефлексии: в произведениях «Чалдонки», «Родные», «Таня, Таня» главным предметом становится непосредственная человеческая жизнь.
Екимов, напротив, главным образом писал о своих современниках — о сегодняшнем дне, отношениях между людьми, нравственном выборе, сострадании и ответственности человека перед другими. Его интересует человек здесь и сейчас, его повседневная жизнь и характер. Лихоносов — созерцатель, для которого истина открывается через историю, путешествие, память о месте и прикосновение к вечности. Борис Петрович — эпик, для которого истина открывается в повседневном труде, в возвращении к земле и в ответственности за тех, кто рядом. Его герой не столько оглядывается назад, сколько заново учится видеть настоящее перед собой.
Возьмем в пример рассказ Екимова «Говори, мама, говори» [4]. Старая Катерина разговаривает с дочерью по мобильному телефону: чёрная коробочка «загоралась в ней свет, пела весёлая музыка», но разговор сводится к дежурным фразам — «Мама, здравствуй! Ты в порядке? Вопросы есть? Целую. Будь-будь!». Старуха не успевает рассказать о падении, о боли, о том, как «корень из земли вылез, как змеюка». Телефонный разговор не вмещает исповедь: он дробит её на дежурные вопросы и короткие сигналы. Именно это становится драмой одиночества в технологическую эпоху, а не бытом колхозной деревни.
И всё же нельзя полностью отрицать связь этих писателей с традицией «деревенской прозы». Оба вошли в литературу в 1960-е годы, когда после долгого молчания заговорила русская провинция. Оба «из глубинки», где впитали с детства ритм народной жизни, её язык, её боль. Оба пришли к теме казачества, но разными путями: Виктор Иванович посвятил кубанскому казачеству главный труд своей жизни, а Борис Петрович писал о донских казаках — в рассказах. Оба — наследники шолоховской традиции, но каждый по-своему. Ярлык «деревенщик» не описывает их исчерпывающе, но и не возникает на пустом месте: за ним стоит реальная связь с землёй, с народной жизнью, с языком, которая у обоих — в крови.
Эта «тайна милосердия» проходит через всю прозу как Лихоносова, так и Екимова. Пройдемся по литературным примерам.
Вспомним героиню Марею из одноимённого рассказа Виктора Ивановича: «По силе возможности помогает она многосемейным и одиноким, и кругом-кругом люди для нее как родня. Всех бы она мирила, всякому отдавала последнее, заступалась, прося своим жалостным голосом: “Не обижайте друг друга”» [17].
Та же тема звучит и у Екимова. В «Ночи исцеления» внук Гриша находит способ исцелить бабушку не через крик («Молчать!»), как советовала мать, а через соучастие и любовь. Он ласковым словом «входит» в её сон, возвращает ей «потерянные» карточки и тем самым дарит покой. Это акт милосердия, который возвращает бабу Дуню к жизни [8].
Оба они понимали: милосердие — это не просто сострадание, а действие, способное изменить человека.
В рассказе «Милосердие» Бориса Петровича действие разворачивается вокруг двух соседок: богатой Миколавны, бывшей «спекулянтки проклятой», и бедной тётки Дуни, нанятой к ней «милосердием». Их отношения моделируют социальное неравенство, где богатство соседствует с бесправием. Миколавна кричит: «Мою милосердию не видал? Увеялась — и знаку нет». Тётка Дуня, уставшая, сгорбленная, шлёпает в калошах через улицу: «Миколавна, ты живая?» [6].
Но главная тема, объединяющая Лихоносова и Екимова, — память.
Оба писателя говорят о преемственности, связи времён, ответственности перед предками. Лихоносов говорил: «…я душою живу во всех временах» [25]. И Екимов в повести «Осень в Задонье» устами деда Атамана напоминает: «Дарю его тебе, Тимофей. Ты же донской казак. А казаку без коня нельзя» [9].
Оба понимают: без памяти о прошлом нет будущего. Без «чувства домашней оседлости» (Д. С. Лихачёв) человек превращается в «Ивана, не помнящего родства» [16].
Под памятью здесь ещё следует понимать не просто способность воспроизводить прошлое, а нравственную и духовную работу: сохранение того, что человек считает важным; установление связи между поколениями; переживание вины, долга и благодарности; сопротивление забвению.
У Лихоносова память культурно-историческая: человек помнит не только своё, но и то, что было до него, — имена, события, культуры, места. У Екимова память начинается с конкретного — с карточек, снов, голосов детей. Но оба автора понимают, что без связи с прошлым человек теряет опору.
У Виктора Ивановича в «Прощании с брянскими» Мария Матвеевна, переехавшая на Кубань, говорит: «Встану, так начинаю со всеми разговаривать. Везде побываю — и в Голубче, и на Ловше. Да бьюсь, бьюсь по углам. — Подсев ко мне, она берёт мою руку, щупает косточки. — Погляжу на неё и Мишу вспоминаю. — Глазы открою — стоит передо мной, как сейчас. — И ни на час не забываю» [17]. Она обращается к умершим, к ушедшим детям. Память у Лихоносова становится связью между человеком и теми, кого уже нет, а вместе с тем — связью между разными временами.
В «Осени в Тамани» герой идёт по земле, где ступала нога летописца Никона и Лермонтова, и чувствует: «…мертвым не слыхать наших шагов, и даже через несколько лет ничье слово не разбудит наших имен, но мы-то все равно были» [17]. Здесь память историческая, соборная в какой-то мере. Она включает человека в тысячелетний поток русской судьбы.
У Екимова память предстаёт как личная, но в неё вписана историческая трагедия народа; одновременно это сохранение того, что дорого человеку. В «Ночи исцеления» баба Дуня переживает ужасы войны во сне. Внук Гриша входит в её кошмар, символически возвращает «потерянные» карточки, и исцеление приходит через соучастие: «Нужно делать и молчать. Завтрашнюю ночь и ту, что будет за ней. Нужно делать и молчать. И придет исцеление» [8].
В рассказе «Помню свое» Борис Петрович сравнивает послевоенное детство, где помощь отстающим была делом чести, с современностью, где «списать домашнюю работу у одноклассника — только за денежную плату, а если еще и с объяснением, то вдвое дороже». Его вывод: «Теперь вот — старые фотографии да светлая память» [13]. Здесь речь идёт не просто о воспоминаниях о детстве. Екимов вспоминает конкретные формы человеческих отношений — помощь, участие, готовность поддержать другого без выгоды. Поэтому память у него связана с нравственной оценкой настоящего: человек вспоминает прошлое и одновременно спрашивает себя, что из прежних человеческих норм сохранилось сегодня [13].
Оба писателя используют повторяющиеся символы, которые приобретают глубокий смысл:
Звезда. У Екимова в «Пастушьей звезде» — это символ дороги и судьбы: «Встаешь до света. Ещё чуть развиднеется, звёзды на небе, и горит над головою самая яркая, Пастушья, звезда. Поднялся и пошёл» [10]. Она ведёт человека по жизни. У Лихоносова звёзды — свидетели вечности: «Взошла наконец Медведица, этот ковшик, эти семь звёзд, простых и первых с детства, они нас тоже помнить не будут, но мы-то все равно были» [17]. В обоих случаях звезда становится точкой опоры, но у Екимова она связана прежде всего с личной дорогой человека, у Лихоносова — с общим, историческим временем.
Дом. У Екимова дом разрушается («Подарок»), но на его месте возникает сад — символ продолжения жизни. Тётка Таиса говорит сыну: «Груши тут будут расти, сынок… Я помру… Все помрём… Может, и хутора не будет. А груши останутся, целый курагод» [12]. У Лихоносова в «Прощании с брянскими» старики тоскуют по покинутому дому: «Старое дерево, Иванович, не пересаживают» [17]. Дом у обоих — не просто строение. Это место памяти, семьи и принадлежности к земле.
Дитя. Ребёнок у Екимова — носитель ответственности. Фетисыч становится главой школы после смерти единственной учительницы [14]. У Лихоносова дитя — это связь времён, надежда на будущее, как Женя Бывальцев из «На долгую память» [17]. Оба писателя видят в детях ту чистоту и непосредственность, которые взрослые нередко теряют, и потому дети становятся нравственным ориентиром.
Природа у обоих авторов не выполняет служебной роли «фона» или «декорации», она, наоборот, включена в само переживание бытия: через неё герои осознают себя, вспоминают, исцеляются. Однако характер этой включённости различен.
У Бориса Петровича природа — это пространство исцеления и укоренённости. В рассказе «Не помышляй» весенняя лощина предстаёт как рай земной: «На подстиле серой листвы ярко сияют золотистые россыпи цветов гусиного лука, калужницы; кротко светят белые, сиреневые, фиолетовые свечки хохлаток. Живой многоцветный поток заливает лощину... Сиди и смотри. Дыши терпкой прелью листвы и сладко-душным ароматом хохлаток» [14]. Человек становится частью этого мира, его душа очищается. В «Пастушьей звезде» старый чабан Тимофей, вернувшись в степь, видит каждое место как родное: «Ближнее виделось ясно, далекая даль туманилась для сторонних глаз. А Тимофей все видел: Березовый лог, Питомник, Семикурганы... все исхоженное, свое» [10].
У Виктора Ивановича природа исторична и одухотворена. К примеру, в «Осени в Тамани» пейзаж — это диалог с историей, где каждый холм хранит память об «аланах, греках, печенегах», природа у него — живая летопись, которую нужно уметь читать: «Идешь и вдыхаешь воздух залива, несколько раз оглянешься, примешь в себя взором блеск воды и умирающий свет над чертой, где кладом зарыто былинное» [17].
Оба писателя также виртуозы русского слова, но их инструменты различны.
Лихоносов создаёт струящуюся, ритмическую прозу. В «Прощании с брянскими» он пишет: «Светила земля, а над ней, отвечая весеннему часу, сияли сады небесные, распуская цветок за цветком и роняя лишние» [17]. Здесь нет бытовой сухости — есть лирическое преображение мира. Юрий Казаков говорил об «элегической музыкальности» прозы Виктора Ивановича так: «Всё, что он написал, написано свежо, музыкально, очень точно, и всё проникнуто острой, даже какой-то восторженно-печальной любовью к человеку...» [15]. Сам Лихоносов признавался: «Учиться у Бунина бесполезно... Его музыка... протяженность совпали с настроением моей души» [19]. Он стал продолжателем бунинской линии — линии, где слово становится музыкой, а быт возводится в ранг бытия.
Екимов, напротив, «уборист», как говорят критики. Его язык точен, лаконичен. В «Подарке» описание разрушенного дома: «Лишь ровное место, вроде пустыря… Рыхлая земля. И все». Эта скупость, подмечаемая многими критиками, — не бедность, а высшая степень достоверности. Но Екимов щедр на народные обороты, диалектизмы: «гутарить», «дрючок», «сакман». Его проза — прямая речь хуторян.
Лихоносов же в этом сравнении говорит скорее от лица интеллигента-созерцателя. В этом писатели дополняют друг друга: музыкальность Лихоносова возвышает быт до бытия, а точность Екимова удерживает бытие в пределах земной правды.
Следующий важный аспект — религиозная тема.
У Бориса Петровича она ярко раскрывается в рассказе «Подарок» [12]. Сын-чиновник Виктор строит для матери роскошный дом. Но из-за коррупционного скандала дом приходится снести. Приезжает милиция, старуха теряет сознание. Казалось бы, всё рухнуло. Но в финале происходит преображение: «На пустыре, где ещё вчера высился дом, она копала ямы, таскала в корыте волоком перепревший навоз, щедро поливала, чтобы принялось молодое деревце несмотря на летнее время» [12]. Это акт веры. Сад становится символом жизни, которая не уничтожена разрушением. Когда сын спрашивает, что она делает, тётка Таиса отвечает: «Никакого дома не будет. Никому он не нужен. Будет сад. Груши тут будут расти, сынок. Раньше у нас на поместье такие были баргамоты, лимонки, черномяски. Детишкам и старикам посладиться. Мягкие да сладкие…» [12]. Но важно её внутреннее состояние. Она говорит сыну о саде, а думает о спасении его души: «Я помру, — мягко сказала она. — Все помрём, мой сынок… Может, и хутора не будет. А груши останутся, целый курагод. Наше, сынок, поместье… Груши долго растут. Будут цветь и цветь… Такой сладкий дух, словно в раю, мой сынок…» [12]. Слова «словно в раю» не случайны. Она создаёт райский сад на месте, где был возведён гордыней и деньгами, а затем разрушен дом. Это символическое действие: она искупает грех сына, просит у Бога прощения для него, возвращает земле её первоначальное предназначение. Особенно важен эпизод, когда старуха выходит ночью во двор и видит свет: «Серебряный перст тянулся не к пустому месту. Под божницей, его иконами и крестами, пониже, были прилеплены бумажные картинки: Никола-угодник, Богоматерь и ещё одна, которая светила сейчас. На картинке — Христос среди цветущих деревьев; на лице его — умиление, благость. Христос и цветущие деревья…» [12]. Это момент откровения. Тётка Таиса понимает, что Господь велит ей не строить новый дом, а сажать сад. Не зря она вспоминает, что «на родовом подворье были сады», что «бабушка Устинья молиться в сады уходила» [12]. Сад — это место молитвы, место присутствия Божия. «Тетка Таиса упала на колени и стала молиться, разом поняв, что велел ей Господь» [12].
У Екимова почти никогда не встречаются сцены церковной службы. Его герои не ходят в храм, не исповедуются у священника. Но их религия — внутренняя, личная, жизненная. В «Ночи исцеления» бабу Дуню исцеляет внук, который входит в её сон и возвращает «потерянные» карточки. Это акт любви, который становится актом спасения [8]. В «Подарке» тётка Таиса не идёт к священнику. Она сажает сад, поэтому её молитва — не слова, а действие (дело); сад и есть её исповедь, её покаяние, её надежда [12].
У Виктора Ивановича религиозность чаще проявляется внешне. Его герои молятся перед иконами, крестятся, говорят о Боге. В «Прощании с брянскими» Мария Матвеевна обращается к Богу, её дом украшен иконами [17]. В «Осени в Тамани» герой думает о монастырях, о летописце Никоне, о православной традиции [17]. Но и у Лихоносова религия не становится самоцелью, она — часть культуры, часть истории.
У Лихоносова исцеление чаще приходит через приятие, через смирение перед временем и судьбой. В «Прощании с брянскими» старуха поёт песни о погибшем сыне: «Болю, болю по нем шестой год», и в этом «болю» нет отчаяния, есть любовь, которая не умирает [17].
Оценивая Виктора Лихоносова и Бориса Екимова, невольно осознаёшь: оба пути — и деятельное сострадание, и смиренное приятие — ведут к одному. К тому, что любовь сильнее смерти.
У Екимова герои более укоренены. Даже когда они путешествуют, как Тимофей из города в степь, это путешествие — не столько поиск, сколько возвращение. Его пространство — пространство памяти, даже если сама эта память оказывается болезненной. Исцеление приходит через деятельное сострадание — как в той же «Ночи исцеления», где внук входит в кошмар бабушки и символически возвращает ей утраченное [8]. Или как в «Живой душе», где мальчик спасает новорождённого телёнка [14].
Проза Виктора Ивановича же тяготеет к притче, размышлению, символу: его герои — странники, ищущие правду. Лирический герой Лихоносова постоянно в пути: из Сибири на Кубань, по Тамани, по есенинским местам — дорога становится метафорой жизни, а каждая остановка — местом встречи с прошлым, с историей, с вечностью. В «Осени в Тамани» лирический герой ощущает включённость в вечность: «И когда входишь, нет в сознании только жизни минутной, а бежит она издалека и нигде не кончается» [17]. Это переживание времени, при котором отдельная человеческая жизнь оказывается частью гораздо более длинного исторического и духовного потока. Олег Михайлов точно подметил: «почти все герои Лихоносова — странники в самом высоком смысле слова… Их уносит вдаль тоска по красоте» [20].
Проза Бориса Петровича — это сама жизнь, взятая в её повседневном течении, без лирической дымки. Его герои — крестьяне, хуторяне, пастухи, люди труда, живущие «чувством домашней оседлости». Екимов не столько «всматривается» в историю, сколько фиксирует её последствия в судьбах конкретных людей. Его «Осень в Задонье» — современная драма о том, как уходит земля, как умирают хутора, как остаются старики и дети, его Тимошка — не рефлексирующий интеллигент, а маленький казак, для которого «хуторское лето — счастье» [9]. Екимов не «живёт во всех временах» — он живёт в одном времени, но проживает его до дна. У Бориса Петровича герой чаще возвращается к себе. Тимофей из «Пастушьей звезды» уезжал в город, но вернулся в степь, к своим истокам [10]. Фетисыч из одноимённого рассказа — девятилетний мальчик, который после смерти единственной учительницы становится её заместителем и вместо городской школы выбирает остаться с деревенскими [14].
В этом отношении герои двух писателей движутся в разных направлениях. Лихоносовский герой чаще выходит из привычного пространства, чтобы увидеть его шире и почувствовать связь времён. Екимовский герой чаще возвращается к конкретному месту, человеку или делу, чтобы заново обрести смысл в настоящем.
В творчестве Бориса Екимова есть произведение, которое по поэтике выбивается из ряда его документальной прозы. Это рассказ-эссе «От огня к огню» [14]. Здесь Екимов предстаёт как лирик-философ, чьи размышления перекликаются с метафизическими поисками Лихоносова: «Вербовый куст в ненастном пасмурном дне кротко сиял тёплым лампадным светом. Он светил, согревая вокруг себя землю, и воздух, и зябкий день. Согрел и меня… Так и живём, так и плывём — от огня к огню» [14]. Этот образ становится центром рассказа. Верба превращается в источник света и тепла в мире, где вокруг «пустая земля, низкое небо, голые ветки». Екимов поднимается до притчи, показывая, что способен не только фиксировать боль, но и находить в ней свет.
С другой стороны, повесть Виктора Лихоносова «Родные» по фактуре оказывается близка к екимовской прозе. Здесь нет исторических экскурсов, нет философских отступлений — есть жизнь как она есть: «Арсеньевна… пережила революцию, коллективизацию, раскулачивание и Великую Отечественную войну. Она вырастила шестерых детей, но в живых остались только трое: Павел, Андрей и Катя» [17]. Лихоносов показывает социальную драму через семейную хронику, это и сближает данное произведение со стилем Екимова, который всегда идёт от частного к общему. Встреча Андрея с семьёй после долгой разлуки описана скупо: «Вздрогнул и мгновенно заплакал, протянул через прилавок руки, уткнулся губами в небритую щеку Андрея» [17]. Эта сцена написана в манере, близкой Екимову: никаких объяснений, только жест, и за ним предельная достоверность.
Алексей Татаринов в статье «Лихоносов и Большой стиль» задаётся вопросом, сочетается ли имя Лихоносова с «Большим стилем» [28]. Для одних критиков — нет, из-за «отсутствия рельефных сюжетов». Однако «Большой стиль» — это не масштаб событий, а масштаб души. Валентин Распутин включал Лихоносова в «историю соборного русского Моисея — нашей онтологической прозы, призванной вывести народ из Египта советского беспамятства» [28]. Для Юрия Селезнёва Лихоносов — «исторический писатель», для Юрия Кузнецова — «Георгиевский кавалер русской литературы» [28]. Олег Михайлов пишет о «дарующем любовь христианине» [20].
О Екимове по этой теме размышлял Сергей Морозов: «Екимов — действительно стилист, манера его оригинальна, узнаваема… Нехитрость мысли и тематики — чудо природы, семьи, человека — объясняется не впадением в морализаторство, а неугасшим стремлением художника точнее изобразить действительность» [22].
Виктор Лихоносов и Борис Екимов — два ярких и во многом противоположных воплощения «тихой прозы». Лихоносов смотрит на мир с высоты истории, Екимов — из глубины сегодняшнего дня. Лихоносов — созерцатель, его герой идёт вперёд, чтобы понять себя; Екимов — хранитель, его герой возвращается назад, чтобы обрести себя.
Они соприкасаются в главном: в любви к простому человеку, в памяти о предках, в боли за уходящую Русь. Они расходятся в методе: Лихоносов — лирик-историк, Екимов — эпик-бытописатель. Лихоносов «живёт во всех временах», Екимов — здесь и сейчас. Лихоносов поэтизирует, Екимов — свидетельствует.
Но их объединяет то, что оба говорят о неизбывной боли русского человека, о стойкости тех, кто хранит память, о необходимости любви как единственного спасения.
Как сказал Екимов: «Так и живём, так и плывём — от огня к огню» [14].
И как вторит ему Лихоносов: «И разве нам не чудится в одинокие ночные минуты, будто ничто вещее в этом мире не пропадает и ещё вернётся и возродится когда-нибудь?!» [18].
Пока есть и были такие писатели и пока мы их помним и читаем — Россия жива.
Лихоносов и Екимов — два голоса русской «тихой прозы»: лирический и эпический, кубанский и донской. Они не отменяют другие голоса — Белова, Распутина, Можаева, Шукшина, — а наоборот, входят в их общее многоголосие. И потому, хочется сказать одно: читайте Лихоносова, читайте Екимова, читайте их вместе — и в этом общем звучании вам яснее услышится полный голос русской земли.
Список использованных источников:
1. Басинский П. Живому классику русской литературы Борису Екимову исполнилось 85 лет // Год литературы. – URL: https://godliteratury.ru/articles/2023/11/20/zhivomu-klassiku-russkoj-literatury-borisu-ekimovu-ispolnilos-85-let?ysclid=mu24g3aw1a578284929
2. Великова Д. Деревенская проза: создатели и герои // Литература: Приложение к газете «Первое сентября». – 2001. – № 5. – С. 5–9. – URL: https://web.archive.org/web/20090611113018/http://lit.1september.ru/2001/05/no5_3.htm
3. Екимов Б. Беседа с писателем Александром Сегенем (Патриаршая литературная премия) // Православие.ру. – 2016. – URL: https://pravoslavie.ru/105772.html?ysclid=mu24fl8d1888554322
4. Екимов Борис, «Говори, мама, говори» // Журнал ФОМА. — 22.10.2015. — URL: https://foma.ru/govori-mama-govori-rasskaz-borisa-ekimova.html
5. Екимов Б. «Литературой сейчас не проживёшь». Интервью сайту «Взгляд». – 2008. – 11 августа. – URL: https://vz.ru/culture/2008/8/11/195203.html?ysclid=mu24f0oh16710442627
6. Екимов Борис, «Миколавна и Милосердия» // LibKing. — URL: https://libking.ru/books/prose-/prose-rus-classic/15455-boris-ekimov-mikolavna-i-miloserdiya.html
7. Екимов Б. «Народы уходят, а литература их остаётся». Интервью «Российской газете». – 2015. – 8 декабря. – URL: https://rg.ru/2015/12/08/ekimov.html?ysclid=mu24epy615993861202
8. Екимов Борис, «Ночь исцеления» // МБОУ Гимназия №8. — URL: https://nemceva-kolomna-gimn8.edumsko.ru/uploads/28200/28102/section/558133/Boris_Ekimov_Noch__isceleniya.pdf
9. Екимов Борис, «Осень в Задонье» // Журнальный зал. — URL: https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2014/9/osen-v-zadone.html
10. Екимов Борис, «Пастушья звезда» // НСПОРТАЛ. — URL: https://nsportal.ru/sites/default/files/2013/09/10/boris_ekimov_pastushya_zvezda_1_poselok_byl.docx
11. Екимов Б. «Плакать не надо. Нужно жить». Интервью обозревателю «Известий» Наталье Игруновой. – 2008. – URL: https://iz.ru/news/342916?ysclid=mu24eezd14608885732
12. Екимов Борис, «Подарок» // RuLit. — URL: https://www.rulit.me/books/podarok-read-582132-1.html
13. Екимов Борис, Цикл «Помню свое» // Новый мир. — 2018. — № 9. — URL: https://nm1925.ru/articles/2018/201809/pomnyu-svoe-7002/
14. Екимов Борис, «Родительская суббота (рассказы разных лет)» // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/fiction/roditelskaja-subbota-rasskazy-raznyh-let/6/
15. Казаков Ю. Несколько слов о В. Лихоносове // Казаков Ю. Две ночи [Проза. Заметки. Наброски]. – URL: https://litmir.club/br/?b=132386&p=64
16. Лихачёв Д. С. Письма о добром и прекрасном. Письмо тридцать первое. Круг «нравственной оседлости». – URL: https://www.livelib.ru/book/152899/readpart-pisma-o-dobrom-i-prekrasnom-dmitrij-lihachev/~27
17. Лихоносов Виктор, «Голоса в тишине». – М.: Молодая гвардия, 1990. – 607 с. – ISBN 5-235-00953-3.
18. Лихоносов В. Тут и поклонился (рассказ-эссе) // Дружба народов. – 2017. – № 4. – URL: ; также: Православие.ру. –URL: https://magazines.gorky.media/druzhba/2017/4/angel-vybral-menya-na-sochuvstvie-pravednikam.html?ysclid=mu24di9d11149341995
19. Лихоносов В. «Учиться у Бунина бесполезно… Его музыка… протяжённость совпали с настроением моей души» (из письма; цит. по: Михайлов О. Магия слова) // Родная Кубань. Спецвыпуск № 129. – URL: https://журнальныймир.рф/sites/zhurmir/files/pdf/rodnaya_kuban_specvypusk_129.pdf?ysclid=mu24cta6y301965587
20. Михайлов О. Магия слова // Лихоносов В. И. Элегия: Повести и рассказы. – М.: Современник, 1976.
21. Михайлов О. Разговор с другом (о В. Лихоносове) // Лихоносов В. И. Брянские. – М.: Современник, 1984.
22. Морозов С. Что увидел старик // Литературная Россия. – URL: https://litrossia.ru/item/8486-chto-uvidel-starik/
23. Роднянская И. Род людской. О кн. Б. Екимова «Высшая мера» // Новый мир. – 1996. – № 11. – С. 237–241. – URL: https://nm1925.ru/articles/1996/199611/rod-lyudskoy-5479/?ysclid=mu24c0t4w50273186
24. Солженицын А. Характеристика при присуждении Литературной премии А. И. Солженицына Б. П. Екимову // Фонд Александра Солженицына. – 2008. – URL: https://solzhenitsyn.ru/litpremiya/?ELEMENT_ID=181
25. Старостенко Г. Посмотри на отцов наших, или Космоземие Виктора Лихоносова // День литературы. – URL: https://denliteraturi.ru/article/1851
26. Струве Н. Слово при вручении литературной премии Александра Солженицына Борису Петровичу Екимову // Православный портал. – 2008. – URL: https://www.rp-net.ru/book/premia/2008/Struve.php
27. Тагильцев А. В., Вагапова А. М. Борис Екимов: новации и традиции в «деревенской» прозе // Молодой учёный. – 2022. – № 22 (417). – С. 594–597. – URL: https://moluch.ru/archive/417/92332?ysclid=mu24at2cs612462957
28. Татаринов А. Лихоносов и Большой // Родная Кубань. – URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/publitsistika/publitsistika_16373.html
29. Шеваров Д. «…Это и есть для меня русская литература». Беседа с писателем Борисом Екимовым // Газета «Первое сентября». – 2007. – № 3. – URL: https://ps.1sept.ru/article.php?ID=200700333&ysclid=mu249dd2p150978231
Илл.: фотоколлаж, Б. Екимов и В. Лихоносов
30.09.2026
