Дарья Мансырева

«Дневник писателя» Ф. Достоевского известен прежде всего рассуждениями и мыслями великого классика. Журнал был площадкой, где поднимались острые темы того времени. Наряду с художественными произведениями на его страницах регулярно появлялись статьи о славянском вопросе, Европе, ее отношении к России. Журнал выходил в 1873-1881 годах [2]. Тема противостояния России и Европы очень часто затрагивалась в публикациях Достоевского, и они находили живой отклик среди русского народа.

Для правильного понимания позиции автора стоит сказать, что в 1870-е геополитического термина «Запад» в нашем понимании не существовало, и слово «Европа» выполняло именно эту функцию. Достоевский имеет в виду не географию, а цивилизационный тип – католическо-протестантский, постримский мир, выросший из античного наследия и прошедший через Реформацию [8]. Противостояние с этим миром Достоевский осмысляет как столкновение духовных начал, двух разных пониманий назначения человека и народа [6].

Хотя формально Россия входила в европейский мир, Запад не понимал нашу ментальность и даже побаивался ее, о чем Ф. Достоевский пишет в своем дневнике: «Двести уже лет живет Европа с Россией, насильно заставившей принять себя в европейский союз народов, в цивилизацию; но Европа всегда косилась на нее, предчувствуя недоброе, как на роковую загадку» [1].

Европейские нации искали скрытый умысел в действиях России, поскольку не могли понять ее бескорыстия и загадочности. Чтобы глубже вникнуть в суть этого противостояния, стоит обратиться к конкретным главам «Дневника писателя». В январском выпуске 1877 года [4] писатель формулирует три духовных начала, стоящие перед миром: католическое, протестантское и русское (православное).

Католическая идея, по Достоевскому, исказила учение Христа, подменив духовную свободу земной властью [7]. Поворотным моментом стало принятие в 1870 году догмата о папской непогрешимости – Достоевский воспринял это как окончательное свидетельство того, что католицизм поставил человека на место Бога. Для него это стало полным извращением христианства. В январском выпуске 1877 года автор высказывает мысль, что так европейцы долго не продержутся: «Три идеи встают перед миром и, кажется, формулируются уже окончательно. С одной стороны, с краю Европы – идея католическая, осужденная, ждущая в великих муках и недоумениях: быть ей иль не быть, жить ей еще или пришел ей конец» [4].

Протестантская идея возникла как ответ на кризис католицизма, но, по мнению Достоевского, она бросилась в другую крайность – довела индивидуализм до предела и лишила людей духовного единства. Отвергнув католическую церковь, протестанты, по сути, отвергли и идею соборности. Человек получил долгожданную свободу, но остался в полном одиночестве. Свобода есть, а братства нет.

И, наконец, русская, православная идея – «новая, свежая, еще не сформулированная» – хранит подлинное христианство как идею свободы, любви и соборности. Не одиночки, а семья. Так и стали формироваться первые мысли о противостоянии России и Европы [7].

В той же главе 1877 года [4] Достоевский обращается к истории петровских реформ и их последствий. Двести лет русские пытались «переродиться в европейцев» – перенимали вкусы, моду, язык, манеры, – но Европа Россию равной так и не приняла. У нее наоборот появлялось больше отвержения и неуважения. Достоевский отзывался об этом процессе с иронией: «Вы начали с бесцельного скитальчества по Европе при алчном желании переродиться в европейцев, хотя бы по виду только. Целое восемнадцатое столетие мы только и делали, что пока лишь вид перенимали. Мы нагоняли на себя европейские вкусы, мы даже ели всякую пакость, стараясь не морщиться» [4].

Достоевский назвал это состояние «стрюцким» – то есть ничтожный, безродный человек, который подлизывается к чужим, не уважая своих [1]. Но главная беда – не в отношении Европы, а в том, что «Анти-Россия» внутри России начинает презирать свой народ, свою веру, свою культуру. Подражание Западу разрушает национальное самосознание изнутри. Поэтому Достоевский сделал вывод: «Стать русским значит перестать презирать народ свой. И как только европеец увидит, что мы начали уважать народ наш и национальность нашу, так тотчас же начнет и он нас самих уважать» [4].

В то же время сам Запад, по убеждению писателя, переживал глубочайший внутренний кризис, что подробно рассматривается в мартовском выпуске 1876 года [3]. В этой главе он пишет о том, что силы в Европе разрушаются, что «разложение» там идет не слабее, а сильнее, чем где-либо: «А в Европе, а везде, разве не то же, разве не обратились в грустный мираж все соединяющие тамошние силы, на которые и мы так надеялись; разве не хуже еще нашего тамошнее разложение и обособление?» [3].

Достоевский видит кризис Европы в росте материализма, в падении религиозности, и в том, что наука и искусство отрываются от нравственных основ. Европа, некогда великая, превращается в «грустный мираж» – внешне она все та же могущественная, но внутри постепенно умирает [6]. Однако писатель не торжествует. Он делает неожиданный прогноз, предрекая в мартовском выпуске, что когда Европе станет совсем плохо, она сама обратится к России: «...Европа и закричит, чтоб мы шли спасать ее, когда пробьет последний час ее "теперешнему порядку вещей"» [3].

Но он не говорит о том, что Европа враг России. Наоборот, он любит Европу, как и многие любили в то время. Достоевский говорит о том, что они в любой момент могут помочь ей восстановить свои силы.

При этом западный мир не был для Достоевского однородным. Развивая эту мысль в майско-июньском выпуске 1876 года [3], Достоевский выстраивает грандиозную картину двухтысячелетнего противостояния германского и римско-католического миров. Когда Мартин Лютер (немецкий христианский богослов, бывший католический монах-августинец, инициатор Реформации и ключевой создатель протестантизма) восстал против папы – это было не случайно, это был очередной виток многовекового немецкого «нет, мы не будем как Рим» [8].

Писатель видел в Германии носителя «всегдашнего протеста» против римского мира. Как отмечает Достоевский в майско-июньском выпуске, протестантизм – лишь одно из проявлений этого глубинного германского духа сопротивления Риму: «Характернейшая, существеннейшая черта этого великого, гордого и особого народа, с самой первой минуты его появления в историческом мире, состояла в том, что он никогда не хотел соединиться, в признании своем и в началах своих, с крайнезападным европейским миром, то есть со всеми преемниками древнеримского призвания» [3].

Достоевский показывает, что Европа не едина, и Россия не одна такая. Они обе противостоят католическо-римскому началу. Германия – это запад, протестующий против Запада.

Здесь также важно понимать исторический контекст: в это время Россия вела тяжелую войну за освобождение Балкан от Османской империи. На фоне этих событий в ноябрьском выпуске 1877 года [4] пророческим становится рассуждение Достоевского о судьбе освобожденных Россией славянских народов. Он пишет о том, что эти народы, едва получив свободу, обратятся против своей освободительницы: «Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными» [4].

Противостояние России и Запада, таким образом, не ограничивается двусторонним конфликтом – оно разворачивается на целом континенте, и Россия рискует остаться в одиночестве, как предрекал писатель в ноябрьском выпуске 1877 года [7]: «Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее» [4].

Это горькое пророчество потом сбылось – и не раз.

Россия не проявляется ненависти к Европе, но Европа презирает Россию – для Достоевского это свидетельство различия цивилизационных типов. Россия способна на «всечеловечность», на восприятие чужого как своего. Европа же способна лишь на включение в себя, но не на подлинное братство. Россия для Европы – «загадка», что-то пугающее своей непредсказуемостью. Европа готова признавать силу России, но не готова признать ее равной по духу [1, 8]. Достоевский объясняет, что такова природа западной цивилизации.

В итоге Россия противостоит Западу не для того, чтобы победить его или отгородиться от него, а для того, чтобы предложить ему духовное обновление. Эта мысль достигает кульминации в Пушкинской речи 1880 года [5], вошедшей в состав «Дневника писателя»: «Великое назначение Пушкина есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение человечеству, – не России только, не общеславянству только, но всечеловечеству» [5].

В этом видится символического предназначение России – служить не только себе, а всему человечеству в целом. Пушкин же в понимании Ф. Достоевского – доказательство, что русский человек может вместить в себе весь мир и остаться русским.

Использованные источники:

1.    Волгин, И.Л. Поверх барьеров. Загадка «Дневника писателя». – М. : Известия, 1981.
2.    Достоевский, Ф.М. Дневник писателя (1873–1881).
3.    Достоевский, Ф.М. Дневник писателя. 1876 год (Мартовский выпуск; Майско-июньский выпуск). – URL: http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m (дата обращения: 22.09.2026).
4.    Достоевский, Ф.М. Дневник писателя. 1877 год (Январский выпуск; Ноябрьский выпуск). – URL: https://biblioclub.ru/index.php?page=book&id=7234 (дата обращения: 22.09.2026).
5.    Достоевский, Ф.М. Пушкинская речь (Очерк, вошедший в «Дневник писателя» за 1880 год).
6.    Кибальник, С.А. Проблема «Россия и Европа» в публицистике Ф. М. Достоевского // Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. – 2018.
7.    Сыромятников, О.И. Историософия Ф. М. Достоевского: Россия и Европа // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. – 2012.
 

Илл.: портрет Ф. Достоевского, написанный В. Перовым.