В современном культурном пространстве, где историческая память становится полем ожесточенной идеологической борьбы, появление документального сериала Юлии Меньшовой «Маяковский – Брики. Володя, Лиля, Ося» и последовавшей за ним восторженной рецензии Александра Кондрашова «Любовь трёх» [1] представляет собой не просто очередной телевизионный проект, а хорошо продуманную и мастерски исполненную акцию по реабилитации одного из самых токсичных мифов русской литературы XX века. Это не попытка докопаться до исторической правды, не исследование сложной судьбы человека, попавшего в жернова эпохи, а целенаправленное конструирование новой реальности, в которой нравственная патология выдается за образец высокой культуры, а циничная эксплуатация и взаимное моральное разложение преподносятся как трогательная история «нетрадиционной семьи». Такой подход не просто ошибочен – он опасен и требует решительного и аргументированного отпора.   

И в этом мы можем опереться на фундаментальное исследование Ю. Павлова «Бенедикт Сарнов: случай эстетствующего интеллигента» [2], где с блестящей точностью вскрыта методология либеральных мифотворцев, их манипулятивные приемы и глубинная связь с тем самым «салоном» Бриков, который на протяжении десятилетий формировал нужную ему версию событий. Но также не стоит забывать, что поэт был плотью от плоти той самой революционной среды, которую воспевал, и он является не жертвой обстоятельств, а активным участником и творцом этой среды.

Начнем с анализа самой рецензии Кондрашова [1], которая являет собой классический образец интеллигентского умиления перед внешней формой при полном равнодушии к внутреннему содержанию. Автор признается, что «завис на несколько часов», очарованный манерой повествования Меньшовой. Он называет ее «замечательной рассказчицей», утверждая, что видно «это её, родное, что она давно в теме, а сейчас делится тем, что выношено, выверено, выстрадано» [1]. Эта риторика – первый тревожный сигнал. Кондрашов сдает свои критические позиции еще до начала анализа, заменяя объективную оценку субъективным чувством «запала». Эмоциональный захват зрителя – главное оружие таких проектов. Нам предлагают не думать, не сомневаться, не сверять факты, а просто погрузиться в атмосферу, проникнуться сочувствием к героям, ощутить себя посвященным в интимные тайны. Именно на эту удочку и попался Александр Иванович.

Кондрашов с упоением пишет, что узнал из сериала много нового, и это «новое» – сплошное развенчание советских мифов. Он с изумлением узнает, что Маяковский был игроком, проигрывал огромные суммы, что Лиля «отлучила его от себя» после берлинской поездки [1]. Но позвольте, где здесь новость для сколько-нибудь серьезного исследователя? И, главное, какой вывод из этого следует? Рецензент в итоге говорит о благотворности таких страданий: Лиля права, «помучается и напишет хорошие стихи», и действительно появилась поэма «Про это» [1]. Здесь мы сталкиваемся с чудовищной подменой понятий. С точки зрения здорового, традиционного сознания, формула «страдать полезно» в устах женщины, называющей себя возлюбленной, – это не педагогический прием, а формула нравственного садизма, психологического вампиризма, узаконенной жестокости. Ни одна русская женщина, воспитанная на идеалах Достоевского, не могла бы сознательно причинять страдания человеку ради его «творческого роста». Это логика не музы, а эксплуататора. Однако было бы наивно полагать, что сам Маяковский был пассивной жертвой. Он, как и его окружение, принадлежал к той самой богеме, где подобные отношения были нормой. Его зависимость от Лили Брик была не только следствием её манипуляций, но и результатом его собственного выбора, его собственной духовной немощи. Ю. Павлов, разоблачая книгу Б. Сарнова, показывает, что этот подход – краеугольный камень мифа о Бриках. Реальность же была куда прозаичнее: «...в отношениях с В.Маяковским были... расчётливо-циничные отношения», и ключевую роль в них играли деньги. Юрий Михайлович, опираясь на публикацию Бенгта Янгфельдта, приводит выдержки из писем Лили Брик только за пять месяцев 1925 года: «Пришли мне пожалуйста визу и деньгов»; «Надо денег на квартиру»; «Масса долгов. Если можешь переведи немедленно телеграфно денег»; «Щенёнок деньги получила»; «Волосит деньги получила»; «Переведи мне телеграфно денег»; «Прошу срочно перевести мне денег»; «Телеграфируй, есть ли у тебя деньги. Я совершенно оборванец» [2]. И это лишь малая толика. Где же здесь место возвышенным страданиям? Перед нами откровенная, ничем не прикрытая меркантильность, которая прикрывается словами о «музе» и «творчестве». И Маяковский, надо полагать, прекрасно осознавал эту меркантильность, но продолжал играть свою роль – роль «гениального поэта» при «роковой женщине». Это был его сознательный выбор, его способ существования в мире, который он сам же и воспевал.

Кондрашов с восторгом пишет о том, что у Владимира Владимировича был огромный «донжуанский список», что он пользовался успехом у женщин [1]. И здесь мы подходим к принципиальному моменту. Нужно оценивать человека не по количеству его любовных побед, а по его верности, по способности создать семью – ту самую ячейку общества, которая является основой русской государственности, нравственности и культурной преемственности. Именно этого Маяковский, во многом благодаря своему образу жизни и ценностям, оказался лишен. И здесь нельзя не вспомнить пронзительную правоту Элли Джонс, американской русской эмигрантки, родившей поэту дочь, которую Кондрашов вроде бы мельком жалеет, но отказывается делать из этой жалости какие-либо выводы [1]. «Любить – значит иметь детей» [2]. Вот она, простая и великая формула любви, недоступная пониманию ни Лиле Брик, ни самому Маяковскому, который так и не создал настоящей семьи, оставив после себя лишь череду разбитых сердец и незаконнорожденных детей. Для Лили, в которой, как точно замечает Ю. Павлов, «абсолютно атрофировано материнское начало, собственно и делающее женщину женщиной» [2], такая любовь была чужда и непонятна. Но и Маяковский, с его культом силы, революции и «нового мира», не был способен на ту жертвенную любовь, о которой говорила Элли Джонс. Более того, сестра Лили, Эльза Триоле, приложила руку к очернению Татьяны Яковлевой, распуская слухи о её параллельном романе. Юрий Михайлович убедительно доказывает, что это была ложь, направленная на то, чтобы очернить соперницу в глазах Маяковского [2]. И вот эту грязную историю, эту подлую интригу Кондрашов обходит стороной. Ему жалко Элли Джонс, но он не видит системы, в которой «любовь втроем» – это фасад, прикрывающий жесточайшую борьбу за тело, душу и кошелек, и в которой Маяковский был не столько жертвой, сколько добровольным участником.

Самым, пожалуй, кощунственным разделом рецензии Александра Ивановича является апология Осипа Брика. Автор рисует его образ как «умнейшего, образованнейшего, с очень хорошим вкусом» человека, заменившего Маяковскому Бурлюка, стал его «продюсером», издавал его стихи [1]. И здесь мы должны обратиться к фактам. Кем же был этот «тонкий ценитель»? В 1920 году Осип Максимович поступил на работу в ЧК. Меньшова, конечно, упоминает данный факт, но Кондрашов осторожно называет это работой в юридическом отделе [1]. Дядичев приводит неопровержимые документальные свидетельства: «На январь 1924 года О.М.Брик был штатным – на должности "уполномоченный 7 отделения секретного отдела" – сотрудник ОГПУ. А прямым начальником Осипа Максимовича был Яков Саулович Агранов, в 1923 – 1929 годах – зам. начальника секретного отдела ОГПУ» [4]. Это не юрисконсульт. Это оперативный сотрудник карательного органа. Агранов, его прямой начальник, фигура мрачная, – один из организаторов массовых репрессий, и именно он, по словам Анны Ахматовой, был очередным любовником Лили Брик. Можно привести свидетельство Ахматовой из «Записок» Лидии Чуковской: «Всемогущий Агранов был Лилиным очередным любовником. Он, по Лилиной просьбе, не пустил Маяковского в Париж, к Яковлевой, и Маяковский застрелился» [2]. Таким образом, «салон» Бриков предстает перед нами не в романтическом ореоле места встречи творческой интеллигенции, а квартирой, где, по тому же свидетельству Ахматовой, «писатели встречались с чекистами» [2]. И эту картину встречи поэтов с профессиональными палачами под крышей одного дома Кондрашов предлагает нам считать образцом культурной среды! Сравнивать такой «треугольник» с семьей Панаевых и Некрасова, как это делает Александр Иванович [1], значит либо демонстрировать чудовищное историческое невежество, либо сознательно заниматься подлогом. В истории с Панаевыми не было стукачества и работы в ЧК. И Маяковский, который был многолетним другом и фактически членом этой семьи, не мог не знать, с кем имеет дело. Его дружба с чекистами, его участие в их «салоне» – это не ошибка молодости, а осознанный выбор в период террора и насилия.

Павлов с горечью иронизирует над попытками апологетов Бриков «подтвердить прозорливость Лили и ум Осипа цитатами из работ последнего. Но увы, Осипа Максимовича лучше не цитировать, ибо станет очевидным, что он – не только не гений, но и просто неумный человек. Да и к тому же подлец, примитив, кровожадный...» [2]. О многом говорят выразительные строки самого Осипа Брика из его доносов, которые сохранила для истории Лидия Чуковская: «Враги советского народа, окопавшиеся в литературных организациях, подлые наймиты капиталистических разведок – бухаринцы, троцкисты, авербаховцы – смертельно ненавидели Маяковского»; «... Кровь Маяковского, так же как и кровь великого Горького, на их грязных руках» [2]. Вот она, настоящая, непарадная проза «гения» Осипа Брика. Человек, который писал такие строки о своих коллегах, работая в ОГПУ, – это не «продюсер», это идеологический боец. И Маяковский, чьим именем прикрывались эти доносы, несет свою долю ответственности за ту атмосферу, в которой такие слова становились возможны.

Кондрашов также принимает на веру версию о том, что Маяковский якобы выполнял какие-то «задания» во время заграничных поездок, и это подается чуть ли не как захватывающий шпионский сюжет [1]. Но, во-первых, эта версия, активно внедрявшаяся теми же Бриками, снимает с них ответственность за то, что они приставили поэта к спецслужбам. Во-вторых, она переводит разговор из плоскости литературы и морали в плоскость политической конъюнктуры. Нам предлагают восхищаться тем, как ловко поэт сотрудничал с режимом. Но это не повод для гордости, а еще одно свидетельство полного нравственного падения человека, поставившего свой талант на службу террору.

Так или иначе возникает вопрос, которого старательно избегают либеральные критики: а был ли Маяковский русским поэтом? Ответ на него, на наш взгляд, очевиден: нет. Это не приговор, это констатация факта. Мы не можем восхищаться человеком, который призывал «сбрасывать Пушкина с парохода современности», который писал стихи в поддержку красного террора, который воспевал насилие и безбожие. Его стихи – мощный инструмент пропаганды, но они не имеют отношения к той русской литературе, которая черпала вдохновение в Евангелии, в идеалах милосердия и сострадания. Его личная трагедия – не трагедия жертвы, а трагедия палача, запутавшегося в собственных сетях. Брики были не причиной, а следствием, идеальной средой для такого типа людей.

Что же мы имеем в сухом остатке? Сериал Юлии Меньшовой, но, в большей степени рецензия Кондрашова – это не исследование жизни человека. Это попытка выдать патологию за норму, нравственный разврат за высокие чувства, а сотрудничество с карательными органами за «уникальность». Это попытка представить трагедию человека, сознательно порвавшего с Богом, с семьей, с нацией, и потому неизбежно пришедшего к самоубийству, как красивую, щемящую мелодраму. Это апология «бриковщины» и «маяковщины» как культурного явления. Поздравляя всех участников проекта, Кондрашов выражает надежду, что у Меньшовой есть ещё любимые поэты, и мы ждём продолжения [1]. Мы, со своей стороны, выражаем надежду, что у русской культуры хватит иммунитета, чтобы отторгнуть эту нравственную заразу. Необходимо видеть в этой истории не «любовь трех», а «безобразие трех», трагедию без покаяния, грех без искупления. Маяковский, Брики, Агранов и вся их компания – все они звенья одной цепи. Цепи, которая душила Россию. И пока мы будем оправдывать цинизм «высокими чувствами» и списывать предательство на «сложность эпохи», до тех пор мы будем пожинать плоды этой нравственной вседозволенности в нашей сегодняшней культуре, в наших семьях, в нашем обществе. А плоды эти горьки: разрушение института семьи, бездетность, пропаганда безнравственности, культ потребления и равнодушие к подлинным ценностям.

Использованные источники:

1. Кондрашов, А.И. Любовь трёх. О Маяковском, Бриках и сериале Юлии Меньшовой // lgz.ru. 2026. URL: https://lgz.ru/article/lyubov-tryoh/?ysclid=mm3pjopjhy724823663 (дата обращения: 26.02.2026).

2. Павлов, Ю.М. Бенедикт Сарнов: случай эстетствующего интеллигента // rkuban.ru. 2019. URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_4177.html (дата обращения: 26.02.2026).

Иллюстрация