«Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в тебе, а... — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может!»

«Тарас Бульба», Н.В. Гоголь

Николай Васильевич Гоголь – писатель, драматург, публицист. Какие ещё определения могут возникнуть в голове человека, который после окончания школы не возвращался к творчеству и личности классика русской литературы? Сатирик, мистик, прозаик «с длинным носом», «ну, этот, который мопса – подарок Пушкина – голодом измучил» и тому подобные анекдотические выдумки, созданные для заскучавших на занятии учеников. Со временем слой за слоем на Гоголя накладывались ложные оттенки его биографии, и уже не чистый образ, а осквернённый предстал пред новыми поколениями, всё больше удаляющимися от правды. Находятся индивидуумы, которые тычут пальцем на название повести «Записки сумасшедшего» и, хохоча, говорят: «А Гоголь-то себе напророчил», совершенно не зная, через что автору пришлось пройти и при каких обстоятельствах догорала свеча его жизни.

Для некой ясности отмечу, что статья, которую вы сейчас читаете, написана человеком, тоже некогда учившимся  по этим «мифам» и, по незнанию своему, верившим в трагичную судьбу несчастного мопса; но человек этот в данном аспекте наконец интеллектуально преисполнился и хочет пролить свет на личность Гоголя прежде всего для тех, кто так же, как и автор статьи когда-то, заблуждается.

Как произошло озарение? Ответ прост: при чтении гоголевских «Выбранных мест из переписки с друзьями», «Авторской исповеди», книги Ю.В. Манна «В поисках живой души» и других дополнительных источников. Больше всего поражает то, что первые два важных «пазла» – материала – для создания общей картины личности и творчества Николая Васильевича в образовательных учреждениях вообще не рассматриваются, а если и рассматриваются, то, вероятно, в одном из тысячи. Может, дело в сокращённой программе или в том, что в Советском Союзе «Выбранные места…» и вовсе были недоступны ввиду обилия религиозных черт, а бóльшая часть учителей русского языка и литературы как раз старше сорока пяти лет? Или это умышленное разрушение личности Гоголя, попытка отобрать у страны гениального писателя, заставить усомниться в глубине его замыслов, очернить культурное наследие и причислить к ряду выживших из ума? Кто это делает? Последователи Виссариона Белинского, одного из самых цитируемых, но амбивалентных, эксцентричных критиков? В любом случае, здесь, в семантику текста, справедливо напрашивается всем известная цитата из «Мёртвых душ»: «Русь, кудa ж несёшься ты? Дaй ответ. Не дaет ответa»…

Итак, размытость, туманность гоголевского творчества концентрируется в вышеупомянутой поэме, и это неслучайно. Многие дети ещё с начальной школы наслышаны про произведение с таинственным названием и впоследствии ожидают встретить на его страницах признаки мистицизма, а не находя, разочаровываются: «Как это так? Столько слухов, легенд. Гоголь написал “Вия”, “Вечера на хуторе близ Диканьки”, где атмосфера иной раз доводила до мурашек, а тут произведение с таким названием про какие-то документы умерших крестьян». И тут на сцену в качестве подмоги горделиво выходит ложь о том, что второй том «Мёртвых душ» никто, кроме Гоголя, не видел, и продолжение поэмы было безжалостно и безвозвратно уничтожено гоголевской же рукою в состоянии крайнего аффекта или даже помешательства. «Что же там такого было во втором томе? Почему его сожгли?» — этими и другими вопросами задаются ученики. Но не все, к сожалению, знают, что продолжение поэмы есть в открытом доступе, так как 2/3 книги оказались восстановлены, что до сожжения Гоголь не раз устраивал чтения в кругу друзей и товарищей по перу и что второй том «Мёртвых душ» был уничтожен далеко не безжалостно. Однако к этому мы возвратимся несколькими абзацами позже.

I

С чего же всё начиналось? 7 октября 1835 года – датировка письма Гоголя к Пушкину, в котором присутствуют строки: «Начал писать Мертвых душ. Сюжет растянулся на предлинный роман и, кажется, будет сильно смешон. Но теперь остановил его на третьей главе» [10]. И даже несмотря на такое письмо, в котором Николай Васильевич открыто говорит Александру Сергеевичу о процессе написания, Гоголя обвиняли в воровстве сюжета. Об этом, например, говорил племянник Пушкина Л. Н. Павлищев: «…Но Гоголь предупредил (опередил. — В. К.) его, и когда труд его настолько продвинулся, что он сообщил о нём Жуковскому и Плетневу, А. С. был этим крайне недоволен» [6, с. 17]. Однако же впоследствии чтение «самим Гоголем первых глав его “Мёртвых душ” Пушкину не только примирило великого поэта с похитителем его идеи, но заставило ещё более прежнего поощрять Николая Васильевича к его литературным трудам» [6, с. 17].

Чтобы развеять сомнения, обратимся вновь к тому самому письму от 7 октября 1835 года. Гоголь пишет: «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь, смешной или не смешной, но русский чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию. <…> Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и, клянусь, будет смешнее черта» [10]. Пушкин «сделал милость» – и из-под пера Николая Васильевича вышел в свет знаменитый «Ревизор». Стало быть, практика передачи сюжета была применена и потом, после «Мёртвых душ».

«Обнимаю вас и целую и желаю обнять скорее лично. Ваш Гоголь» [10], — на такой дружелюбной ноте он заканчивает своё письмо. Зная своенравный характер Пушкина, мы можем предположить, что он не стал бы терпеть подобную фамильярность от человека, который украл у него сюжет и вдобавок к этому просит отправить новый. Впрочем, критик Павел Анненков в очерке «Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года» заявляет, что Александр Сергеевич не совсем охотно делился идеями, но в кругу домашних говорил, смеясь: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя» [6, с. 17]. И вот эти оттенки юмора и иронии куда более напоминают Пушкина!

Гоголь в лице Александра Сергеевича видел наставника, вдохновителя, друга, и был сильно привязан к нему духовно, о чём свидетельствует его моральное истощение после смерти великого поэта: «Трогательно и жалко смотреть, как на этого человека подействовало известие о смерти Пушкина. Он совсем с тех пор не свой. Бросил всё, что писал, и с тоской думает о возвращении в Петербург, который опустел для него» [6, с. 32]. Именно Александр Сергеевич натолкнул его на мысль создать хотя бы одно культовое произведение, как это сделал Сервантес со своим Дон-Кихотом. В «Авторской исповеди» Гоголь цитирует слова Пушкина из их разговора: «Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью, не приняться за большое сочинение! Это, просто, грех!» [2]. И далее, что немаловажно, если вернуться к вопросу о «краже сюжета»: «Вслед за этим начал он представлять мне слабое моё сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано; привёл мне в пример Сервантеса, который, хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но если бы не принялся за Дон-Кихота, никогда бы не занял того места, которое занимает теперь среди писателей, и, в заключение всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет “Мёртвых душ”…» [2].

Приведя факты, фрагменты из писем и иных материалов, автор этой статьи оставляет всё на ваш суд и приступает к следующему мифу – сокрытии Гоголем второго тома «Мёртвых душ» от посторонних глаз.

II

В начале 1842 года Гоголь активно занимался делами по изданию первого тома и вынашивал идею второго, точно как мать вынашивает ребёнка под сердцем. Продолжение поэмы действительно можно назвать детищем, дорогим и лелеемым ещё до его рождения, с самого момента зачатия – 1840 год. Как заботливый родитель, Гоголь всею душой отдался своему произведению: настороженно прислушивался к тихому сопению чада – выверял слова и смыслы в первых черновых строках второго тома, – проводил бессонные ночи, склонившись над люлькой – письменным столом – и скромно говорил об успехах малыша – поэмы, – чтобы на того не набрасывались волком жадные до улюлюканья – то есть, продолжения «Мёртвых душ» – родственники – круг знакомых и друзей Гоголя.

18 июня 1842 года В. С. Аксакова поделилась с М. Г. Карташевской новостью о том, что «вторая часть» у Николая Васильевича вырисовывалась «ясною в голове», как он сам и говорил [6, с. 173]. А в письме к Плетневу за 17 марта Гоголь признаётся, что первый том «больше ничего, как только крыльцо к тому дворцу», который в нём строился, и что труд занял его «совершенно всего» [6, с. 173]. Более того, писатель подготовил почву к выходу продолжения посредством публикации «Выбранных мест из переписки с друзьями» (1846). Увы, чернозём затоптали критики и придирчивые читатели – молодым побегам трудно было прорасти через этот слой.

Опасения по поводу второго тома высказывали, например, В.Г. Белинский и С.Т. Аксаков. Второй переживал касаемо реализации замысла, но полагался на мастерство писателя. Однако Виссарион Григорьевич менее доверял Гоголю: «…нам как-то страшно, чтоб первая часть, в которой все комическое, не осталась истинною трагедиею, а остальные две, где должны проступить трагические элементы, не сделались комическими — по крайней мере в патетических местах...» [6, с. 169]. Позднее, после выхода «Выбранных мест…», в своём разгромном письме к Гоголю от 3 июля 1847 года он уже не стал церемониться: «Вы только отчасти правы, увидав в моей статье рассерженного человека: этот эпитет слишком слаб и нежен для выражения того состояния, в которое привело меня чтение вашей книги (“Выбранных мест из переписки с друзьями”. — В. К.). <…> И такая-то книга могла быть результатом трудного внутреннего процесса, высокого духовного просветления! Не может быть! Или вы больны — и вам надо лечиться, или… не смею досказать моей мысли!.. Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что вы делаете! Взгляните себе под ноги, — ведь вы стоите над бездною… <…> Какая это великая истина, что, когда человек весь отдается лжи, его оставляет ум и талант. Не будь на вашей книге выставлено вашего имени, кто бы подумал, что эта надутая и неопрятная шумиха слов и фраз — произведение автора “Ревизора” и “Мертвых душ”» [1]. И это лишь маленький отрывок.

На пылкость, горячность речей Белинского Гоголь в «Авторской исповеди» даёт свой спокойный и меланхоличный ответ: «Сила эта странного раздраженья была так велика, что даже разрушила все те приличия, которые доселе еще сохранялись относительно к писателю. Почти в глаза автору стали говорить, что он сошел с ума, и приписывали ему рецепты от умственного расстройства. Не могу скрыть, что меня еще более опечалило, когда люди также умные, и притом не раздраженные, провозгласили печатно, что в моей книге ничего нет нового, что же и ново в ней, то ложь, а не истинно. Это показалось мне жестоко. Как бы то ни было, но в ней есть моя собственная исповедь; в ней есть излиянье и души и сердца моего. <…> Я могу ошибаться, могу попасть в заблужденье, как и всякой человек, могу сказать ложь в том смысле, как и весь человек есть ложь; но назвать всё, что излилось из души и сердца моего, ложью — это жестоко» [2]. Волна негатива обрушилась на писателя, и вместо конструктивной критики он получил ядовитую стопку писем.

Ещё до сей ситуации в дополнение к первому тому «Мёртвых душ» Николай Васильевич написал «воззванье» ко всем читателям: поделиться с ним воспоминаниями и частными заметками о людях и событиях, связанных с Россией, и прислать их на указанный адрес. Автор считал необходимым в переходный период раскрыть живые факты о России, чтобы лучше понять её внутренние противоречия и разнообразие, предостеречь от поспешных и категоричных суждений.

Он надеялся, что хотя бы «пять, шесть человек» откликнутся на его просьбу: «Я очень знал, что <…> многие посмеются; но я готов был выдержать всякое осмеяние, лишь бы только добиться своего», однако Гоголю «в журналах отвечали насмешками» [2]. Люди проигнорировали просьбу, не захотели помочь автору лучше узнать Россию с разных сторон, но с удовольствием накинулись на него собачьей сворой, то и дело порываясь сомкнуть на шее клыки.

III

Возможно, такой горький опыт показал Гоголю, что советчиков следует выбирать с осторожностью – и настоящими «доверенными лицами» для первых чтений второго тома «Мёртвых душ» становились люди из близкого круга писателя.

Подобной роскоши – автор не побоится этого слова, ибо люди по всей России и за рубежом грезили ознакомиться с продолжением нашумевшего гоголевского труда – удостоился А. П. Толстой. Есть предположение, что это произошло зимой или весной 1849 года, когда Гоголь жил у него на Никитском Бульваре [6, с. 228].

Позднее, уже в Калуге, в загородном доме губернатора, в качестве слушательницы Гоголь избрал А. О. Смирнову, далёкую от московского и петербургского литературных кружков. Николай Васильевич надеялся найти понимание и доброжелательность и считал, что Александра Осиповна как раз та, «чьё расположение не надо было заново завоевывать и упрочивать» [там же]. Так и получилось.

От её вердикта зависело многое, и, к счастью, Смирнова высоко оценила продолжение поэмы: «Первый том <…> совершенно побледнел в ее воображении перед вторым: здесь юмор возведен был в высшую степень художественности и соединялся с пафосом, от которого захватывало дух» [6, с. 238]. Считается, что писатель прочёл ей около пяти-шести глав. Гоголем же было велено не говорить никому ни слова о свершившемся, однако Смирновой очень хотелось поделиться с кем-то столь радостной вестью, и она поведала о чтении калужским друзьям, а также И. С. Аксакову. Так, новость о визите Гоголя дошла и до Петербурга.

Позже, переехав в Абрамцево, он наконец порадовал чтением второго тома семейство Аксаковых. В тот же день С. Т. Аксаков написал сыну Ивану: «Не могу больше скрывать от тебя нашу общую радость: Гоголь читал нам первую главу 2-го тома “Мертвых душ”. Слава богу! Талант его стал выше и глубже; мы обещали ему не писать даже к тебе, но нет сил молчать...» [6, с. 240]. И вновь слушателей переполнили эмоции, вновь соблазн поделиться счастьем был слишком велик!

В начале 1850-го года Гоголь вторично прочитал семейству уже исправленную первую главу, и тогда Иван смог присутствовать лично, о чём делился позднее: «…до такой степени превосходства дошел он, что все другие перед ним пигмеи» [6, с. 241].

19 января того же года Николай Васильевич прочёл им вторую главу, а потом и третью – в конце мая. Каждое чтение Гоголя производило неизгладимое впечатление, и тот даже думал ознакомить верных слушателей с четвёртой, но отложил затею ввиду ещё не окрепшего после недавней болезни Сергея Тимофеевича (некоторое время спустя писатель прочёл и четвёртую).

С. П. Шевырев же проникся продолжением несколько позже, в июле – начале августа 1851 года на его подмосковной даче в селе Троицком. Подтверждение тому – письмо сестре Гоголя, Марии Николаевне Синельниковой. Шыверев отметил, что писатель читал главы чуть ли не наизусть, «содержа окончательную отделку в голове своей» [6, с. 256]. Им было прослушано семь глав.

Как мы видим, Николай Васильевич сохранял интригу, но и не держал продолжение поэмы в абсолютном секрете под периной, как многие думают, ибо даже на его товарище знакомство со вторым томом «Мёртвых душ» не окончилось. Например, Иван Васильевич Капнист, московский гражданский губернатор, был выбран в качестве беспощадного «критика», имевшего предубеждения касаемо творчества Гоголя. Сам писатель говорил, что ему полезно послушать иную сторону, не разделявшую всеобщего восторга. Но однажды подобный выбор стал фатальным.

IV

В 1852 году протоиерей Матфей Константиновский из Ржева прибыл в Москву, чем привлёк внимание Гоголя. Тот виделся с ним несколько раз и в одну из встреч попросил священника прочесть несколько глав второго тома. Писателю важно было услышать мнение человека, приближенного к Господу, ибо под конец жизни Николай Васильевич был особенно сильно вовлечён в веру, а учитывая провал «Выбранных мест из переписки с друзьями», которые были проникнуты религиозными чертами, Гоголь переживал, что и второй том его поэмы ожидает та же участь; что написанное им будет воспринято неверно, и дворец, который он так кропотливо строил, рухнет в одночасье.

По словам Ю. В. Манна, Матфей Константиновский обладал строгим нравом и нетерпимостью [6, с. 270]. Поначалу он наотрез отказывался читать главы второго тома «Мёртвых душ», но, поскольку Гоголь «настоятельно просил», тот в итоге согласился. Кто знает, как сложились бы все обстоятельства, если бы этой встречи не произошло…

Протоиерей не оценил описанного Гоголем священника, сказав, что служитель божий получился «с католическими оттенками, и выходит не вполне православный». Кроме того, в одной из тетрадей был представлен губернатор, «каких не бывает». Позднее Матфей Константиновский рассказывал: «Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за переписку с друзьями...» [6, с. 270. Стоит отметить, что ещё в 1847 году отец Матфей получил два экземпляра «Выбранных мест…» от П. А. Плетнева по просьбе Гоголя и в письме выразил своё мнение, которое тоже было отрицательным. К сожалению, само письмо не сохранилось, лишь ответ Николая Васильевича, отрывок коего звучит так: «Не могу скрыть от вас, что меня очень испугали слова ваши, что книга моя должна произвести вредное действие и я дам за нее ответ Богу» [7].

В их разговоре также просачивались упрёки в недостаточном благочестии. Например, Матфей Константиновский призывал Гоголя отречься от Пушкина, потому что тот «был грешник и язычник». Несмотря на уважительное к священнослужителю отношение, Гоголь не утаил возражений, чем оскорбил отца Матфея. Однако позже отправил ему извинительное письмо и получил ответ: «Как можно если не сердце, то по крайней мере ум ваш держите поближе к Иисусу Христу... натурально с условием уклоняться от мира и всего яже в нем» [6, с. 271]. Представим, насколько сильно эти встречи и письмо подействовали на Гоголя, который считал, что его предназначение – писательство, и этим он служит Богу, истинно и всецело повинуясь Ему.

Ещё до разговора со священником Гоголь делился с друзьями своими опасениями по поводу второго тома. Под конец жизни мысли о неудаче заполонили всё его сознание, и лишь изредка случались моменты просветления, когда писатель говорил о том, что работа идёт, только очень медленно. Часто путник ориентируется на звёзды, но когда их покрывают тучи, путешествие уже не кажется таким увлекательным, а сумерки ночи сгущаются и обволакивают своим холодом. Так и Гоголь нравственно «ёжился», пока ещё странствуя в мире живых.

Близкие отмечали его потерянность, вялость, а после смерти жены Хомякова, которая являлась сестрой Языкова, что скончался несколькими годами ранее и был Николаю Васильевичу дорог, «он (Гоголь. — В. К.) был в каком-то нервном расстройстве, которое приняло характер религиозного помешательства. Он говел и стал морить себя голодом, попрекая себя в обжорстве» [6, с. 269].

Через пару дней после встречи с отцом Матфеем, 7 февраля, Гоголь прибыл в церковь Саввы Освященного, чтобы исповедаться у своего духовника. Рассказывали, что перед принятием священных даров у обедни он «пал ниц и долго плакал» [6, с. 272], а в движениях чувствовалась слабость. Гоголь никогда не отличался крепким здоровьем, а тогда его свеча жизни и вовсе догорала. Возможно, сам писатель понимал это.

Последующие дни были для Гоголя роковыми.

В воскресенье, 10 февраля, он пригласил к себе А. П. Толстого и попросил передать рукописи митрополиту Филарету, чтобы тот решил, что напечатать после его смерти, однако граф отказался – надо сказать, из лучших побуждений, ведь он не хотел, чтобы Гоголь думал, что и другие считают положение безнадёжным, – за это его потом упрекали. Например, Карташевская в письме к С. Аксакову: «…Последнее наше сокровище отнял у нас Толстой своим ханжеством. Зачем лишил он нас еще одной части “Мертвых душ?”» [6, с. 282].

Сожжение продолжения поэмы произошло в ночь с 11 на 12 февраля. Свидетелем сего деяния был гоголевский слуга – мальчик Семён, который впоследствии пересказал всё нескольким лицам: Н. В. Бергу, А. Т. Тарасенкову, лечившему Гоголя, М. П. Погодину. Дело было так: писатель после долгой молитвы позвал к себе мальчика в три часа ночи и осведомился, тепло ли в другой половине его покоев, на что получил ответ: «Свежо». Тепло. Печь. Огонь. Гоголь уже знал, что предпримет далее, и был настроен решительно. Пока шёл до нужной комнаты со свечой в руках, он крестился, и просил открывать двери как можно тише, чтобы никого не разбудить. Только после просьбы достать портфель с рукописями Семён понял намерения Гоголя и, упав перед ним на колени, сказал: «Барин, что вы это, перестаньте!». Но тот был непреклонен, и слёзы мальчика не в силах были остановить его. Огонь погас, после того как обгорели углы тетрадей, и Николай Васильевич, вынув связку из печки, развязал тесёмку, чтобы языки пламени беспрепятственно поглотили многолетний труд прямо на его глазах. А после, перекрестившись, Гоголь вернулся в свою комнату, поцеловал мальчика, лёг на диван и заплакал.

«Ну вот оно, чем не сумасшествие?» — можете спросить вы. Однако этот поступок как нельзя лучше объясняется самим же Гоголем – его словами, о которых знают не все, от 28 декабря 1847 год в письме к живописцу А. А. Иванову: «Мне нет дела до того, кончу ли я свою картину или смерть меня застигнет на самом труде,  я должен до последней минуты своей работать, не сделавши никакого упущенья с своей собственной стороны. Если бы моя картина погибла или сгорела пред моими глазами, я должен быть так же покоен, как если бы она существовала, потому что я не зевал, я трудился. Хозяин, заказавший это, видел. Он допустил, что она сгорела. Это Его воля. Он лучше меня знает, что и для чего нужно» [4].

Гоголь имеет в виду себя, когда говорит о писателе, который «сам еще не воспитался так, как гражданин земли своей и гражданин всемирный <…> покорный общему нынешнему влечению всех, сам еще строится и созидается…» [2]. Творения такого писателя, особенно если это талантливый писатель, по глубокому убеждению Гоголя, в лучшем случае производят общественный резонанс, в худшем – просто не имеют право на жизнь: «Ему даже опасно выходить на поприще; его влияние может быть скорее вредно, чем полезно» [там же], ибо переходное состояние духа писателя («когда не вполне отделилось во мне то, чему следовало отделиться») может показаться другим людям высшей ступенью, к коей нужно стремиться.

Автор этой статьи убеждён, что разъяснять цитату из письма к А. Иванову смысла нет, ведь Гоголь предельно ясно выразил своё мнение. И он действительно был «покоен», пока его рукописи горели в печи. Писатель не улыбался, не скалил зубы в сумасшедшей гримасе, не хныкал и не рвал на себе волосы, нашёптывая бессвязный бред. Лишь по возвращении в комнату Гоголь не сдержал слёз, ведь он был глубоко чувствующий человек и, сотворив то, что дóлжно, просто расклеился от бессилия. Как-никак, столько труда, мыслей, души было вложено в продолжение поэмы, именно её Гоголь страстно желал закончить больше всего на свете и даже некоторое время откладывал поездку в Иерусалим, считая, что там ему следует появиться после завершённого дела, однако потом, всё же побывав в священном месте, признался, что путешествие не принесло ему ожидаемого успокоения и счастья, как если бы это было после окончания работы над вторым томом «Мёртвых душ».

Через десять дней после сожжения рукописей, утром 21 февраля 1852 года, Гоголь умер. Конец стал вершиной его духовного странствия, последней ступенью лествицы, по которой он поднимался год за годом. В его фразе «Как сладко умирать!» слышится изречение близкого гоголевской душе апостола Павла: «...имею желание разрешиться и быть со Христом…» (Флп. 1: 23). Оптинский иеромонах отец Климент (Зедергольм) говорил, что, размышляя о смерти Гоголя, он всегда мысленно повторял слова: «Узрят кончину праведника и не уразумеют, что усоветова о нем Господь» [5, т. 3, с. 728].

Можно ли сказать, что долгая и упорная, выстраданная работа над вторым томом и погубила Гоголя? Что в попытках сделать мёртвые души персонажей живыми он уничтожил себя же? Ведь многолетние переживания и поиски идеала точно не прошли для его здоровья бесследно, как и частые просьбы, упрёки и даже требования со стороны знакомых поскорее завершить работу и показать её свету. Если бы автор статьи стал приводить цитаты на эту тему, то текст растянулся бы ещё на десяток дополнительных абзацев.

По замыслу Гоголя, «Мёртвые души» должны были раскрыть тайну русской жизни, предназначение русского народа и государства – в частном. А в общем – открылись бы истина существования других народов и предназначение целого человечества. Трудно найти аналогии в нашей или западной литературе, ведь изображение позитивных граней – лишь производная от той великой цели, которая стояла перед писателем. Более того, Гоголь мечтал примирить людей независимо от их сословий, он хотел внести дух согласия и взаимопонимания в ожесточившийся и распавшийся век. Так, он взвалил на себя груз и нёс его, нёс… подобно Иисусу, что сгибался под тяжестью креста, следуя до места распятия – Голгофы. Перо, бумага – для Гоголя они были «делом души», посему недостатки его произведений, которые находил он сам или с помощью иных лиц, воспринимались им как свидетельство недостаточного самовоспитания.

Продолжая религиозную ветвь, стоит заметить, что сороковой день после смерти писателя пришёлся на понедельник Светлой седмицы (в 1852 Пасха Христова была 30-го марта). Возле его могилы на кладбище Свято-Данилова монастыря собралось около сорока человек – друзья, близкие, товарищи, знакомые, кои были неравнодушны к личности Гоголя. С. П. Шевырев позднее вспоминал тот день: «Утешением было в нашем горе слышать воскресный колокол вместе с заупокойным пением. На могиле его, убранной зеленью и цветами среди снега, мы слышали: "Христос Воскресе!"» [5, т. 2, с. 110].

Чудом является и то, что кончина Николая Васильевича примирила С. Т. Аксакова и С. П. Шевырева, Ю. Ф. Самарина и М. П. Погодина. Последний записал в своём дневнике 29 марта 1852 года: «А ведь действительно в смерти Гоголя что-то примиряющее и любовное» [5, т. 2, с. 515]. «Внести дух согласия и взаимопонимания» в глобальном смысле у него, может, и не получилось, но в тесном, дорогом сердцу кругу, – очень даже. Иисус Христос смертью своей искупил людские грехи, Гоголь – увековечил стремление к божественному, к нравственным и духовным идеалам, к несоизмеримому желанию стать лучше, светлее, добрее, чище, как слеза. Молитва, написанная им в записной книжке, которую он постоянно носил с собой, звучит так: «Боже, дай полюбить еще больше людей. Дай собрать в памяти своей все лучшее в них, припомнить ближе всех ближних и, вдохновившись силой любви, быть в силах изобразить. О, пусть же сама любовь будет мне вдохновением».

В статье «Занимающему важное место», которая была опубликована лишь после смерти Николая Васильева ввиду цензуры, тот писал А. П. Толстому: «Я даже уверен, что когда буду умирать, со мной простятся весело все меня любившие: никто из них не заплачет и будет гораздо светлее духом после моей смерти, чем при жизни моей» [3]. В какой-то степени он был прав, но и немало людей скорбело в попытках свыкнуться с утратой столь значимой для России фигуры.

V

Для самых любознательных и утомлённых обилием букв в этой статье автор в довершение предлагает информацию про миф о том самом многострадальном мопсе. Так сказать, лёгкое и сладенькое на десерт.

Как же он возник?

В 2009 году в Интернете появилась история о том, что Пушкин подарил Гоголю собаку, которую тот назвал Джози. Автор сей выдумки – О. А. Сибирев, называют его «литератором-любителем», однако пальцы с трудом нажимают клавиши на слове «литератор» даже с припиской «любитель», ведь, глядя на то, что и как пишет этот пользователь, складывается ощущение, что по ту сторону экрана находится диванный критик без образования. В конце нулевых эта история широкой огласки не получила, и Сибирев в 2015 году взялся за старое. Используя стилистику анекдотов Д. Хармса о Пушкине и Гоголе, интернет-герой на площадке LiveJournal («Живой журнал») выдумал и опубликовал следующее: «Гоголь очень сильно был привязан к своей собачке Джози породы мопс, подаренной ему Пушкиным. Когда же собачка издохла (Гоголь неделями не кормил животное), на Николая Васильевича напала смертельная тоска и уныние.

Постепенно его начали посещать ночные видения и галлюцинации: однажды во сне собачка сообщила Николаю Васильевичу, что он является Магистром и Верховным Жрецом Вселенского ордена Мальтийского восьмиугольника и может воскрешать “всяку тварь и всяко нечисть по своему разумению и благоволению”.

С этого дня жизнь Николая Васильевича круто изменилась…» [9].

Этот и другой бред в полной версии вы можете прочесть в источнике. Быть может, Сибирев просто хотел пошутить, только вот вышло весьма неудачно, и многие приняли миф про мопса за правду, распространяя его по сети. Впоследствии выдуманная история появилась и на портале «Инфоурок», где педагоги делятся материалами для учебных занятий. Теперь печально и одновременно смешно читать целые посты-разборы от психологов, объясняющих причину столь халатного обращения с животным и разбирающих психотип личности Гоголя, – со скромным добавлением в конце: «Записывайтесь ко мне на сеансы, чтобы в Вашей жизни до такого не дошло».

Е.П. Пьяных рассматривает фейк через призму элементов карнавальности, присущей сетевому пространству: «Виртуальный топос позволяет смешивать реальность и фантазию, законы карнавала стирают границы между правдой и неправдой, выдумкой, ложью. Карнавальное сознание делает правду явлением условным, относительным, даже неважным» [8]. Погоня за треш-контентом, увы, гораздо актуальнее тихой и спокойной истины.

***

«Фух. Кажется, разобрались», — и было бы сильно сказано! Нет-нет, речь не о бедном несуществующем мопсе, с ним уже всё ясно. Автор статьи намекает на то, что личность Гоголя, как и многих других великих писателей России, невероятно интересна и многогранна, и если у вас имеется желание, то смело отправляйтесь в увлекательное путешествие по страницам его биографии, писем, произведений, находите в каждой строчке дыхание прошлого, познавайте писателя с новых сторон и погружайтесь в симфонию гоголевского мира с головой. Он – этот мир – самобытен, уникален, всё ещё жив! И непременно будет жить, пока здравствует человечество.

Использованные источники:

1. Белинский В. Г. – Гоголю Н. В., 3 июля 1847 : электронный ресурс. — URL: https://gogol-lit.ru/gogol/pisma-gogolyu/belinskij-gogolyu-15-3-iyulya-1847.htm (дата обращения: 01.12.2025). 

2. Гоголь Н. В. Авторская исповедь : электронный ресурс. — URL: https://azbyka.ru/fiction/avtorskaya-ispoved/ (дата обращения: 29.11.2025).

3.    Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. ХХVIII Занимающему важное место : электронный ресурс. — URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Выбранные_места_из_переписки_с_друзьями_%28Гоголь%29/XXVIII (дата обращения: 10.12.2025).

4.  Воропаев В. А. Последние дни жизни Н. В. Гоголя как духовная и научная проблема // КиберЛенинка : электронный ресурс. — URL:  https://cyberleninka.ru/article/n/poslednie-dni-zhizni-n-v-gogolya-kak-duhovnaya-i-nauchnaya-problema (дата обращения: 05.12.2025).

5. Виноградов И. А. Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Полный систематический свод документальных свидетельств. Научно-критическое издание: В 3 т. — М.: ИМЛИ РАН, 2011-2013.

6. Манн Ю. В. В поисках живой души: «Мертвые души». Писатель — критика — читатель. Изд. 2-е, исправл. и доп. — М., 1984. 

7.  Мочульский К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский : электронный ресурс. — URL: https://azbyka.ru/fiction/gogol-solovev-dostoevskij-mochulskij/8/ (дата обращения: 05.12.2025).

8. Пьяных Е. П. Карнавальный дискурс сетевой субкультуры // Вестник Челябинского государственного университета. — 2019. — № 8 (430). — С. 46 

9. Сибирев О. А. Неизвестные факты истории. О Гоголе // LiveJournal : электронный ресурс. — URL: https://sibirioff.livejournal.com/18213.html (дата обращения: 20.12.2025).

10. ФЭБ: Гоголь — Пушкину А. С., 7 октября 1835. — 1988. — URL: https://feb-web.ru/feb/gogol/texts/pg1/pg1-146-.htm (дата обращения: 29.11.2025).

Илл.: В. Савенков