N.B. На самом деле, их намного больше — каждый может поспорить с автором и увидеть своё.

«Когда вы приезжаете к нам, правильно говорить: «на Донбасс». Когда уезжаете — «в», потому что он — в вашем сердце». Старшеклассник Денис из Новоазовска разрешает извечный филологический спор легко и непринуждённо. Смотрю в глаза мальчика, сидящего напротив в зале библиотеки. На вид ему лет двенадцать, он серьёзный и грустный. Женщина, воевавшая в ополчении, рассказывает нам о муже — Поэте. И мы здесь — поэты, писатели, критики. Но это не позывные. Мы просто пытаемся синхронизировать ритм сердца с теми, в чей дом однажды пришла война.

ЧУДО ПЕРВОЕ. ПОДВИГ (САУР-МОГИЛА)

В шесть утра на таможне слух улавливает звук, который в иных локациях теряется в постороннем шуме. Птицы поют на все голоса, встречая рассвет. В пути за окном проплывают поля, сухие южные деревья, остановки в цветах российского флага. У магазинчиков надувные фигуры машут руками, зазывают, прощаются. В прежних поездках я фиксировала в заметках всё, что вижу и чувствую.

/ Дом с тёмными пятнами на стене — насквозь просверленный зуб. Слева пустой парк. / Дед на лавочке сутулый / Восстановленная жилая зона: манекены золотые, серебряные, чёрная кожа / Птичка пробует лапкой свежий асфальт /

Сейчас, в автобусной полудрёме, я ничего не фиксирую. Девять утра — и мы у Саур-Могилы. Вершину кургана венчает 36-метровый обелиск и фигура солдата, перед которой горит Вечный огонь. На нижней смотровой площадке стоят артиллерийские орудия, танки. Неподалёку — ровные ряды надгробий: здесь обрели покой советские солдаты, освобождавшие Донбасс в 1943 году, и ополченцы, погибшие в 2014-2015.

 — Летом 1943 года эта территория вошла в военные сводки как Миус-фронт — рубеж, который фашисты создавали почти два года, — говорит экскурсовод Мария Дьяконенко. — По заявлению Гитлера он должен был стать новой границей Германии, неприкосновенной и нерушимой.

В сентябре 1943-го наши бойцы осуществили прорыв и захватили высоту. Поднимаемся по ступеням. Справа — каменные пилоны, на которых скульпторы запечатлели подвиги советских пехотинцев, артиллеристов, лётчиков, танкистов. Мария вспоминает историю жителя города Снежное, старшего лейтенанта Якова Листопада. Накануне штурма Саур-Могилы он готовил для танков проходы в минных полях.

 — Когда началась атака, он сел на головной танк и показывал путь товарищам. Но из-за дыма и пыли проложенный накануне проход стал невидим. Тогда Листопад соскочил с брони и пошел вперёд, прямо на вражеские окопы. В тридцати метрах от них он упал, сражённый пулями. А танки понеслись дальше и смели оборону гитлеровцев. Солдат выжил после тяжёлого ранения, дошёл до Берлина, а в 1973 году зажёг Вечный огонь на этой легендарной высоте.

Памятники хранят следы обстрелов 2014 года. Вглядываюсь в лица, высеченные в камне. В чертах одного из них есть что-то общее с чертами моего друга (позывной «Москва»), погибшего зимой под Константинополем.

Современным событиям посвящены пилоны слева от лестницы. Пару лет назад ополченец с позывным Порох показывал мне с вершины кургана, как и где шли бои. Преимущество противника в живой силе и технике было значительным. Но ополченцы под началом командира с позывным Медведь сумели отстоять высоту.

Когда была здесь осенью 2023 года, строгость мемориального комплекса оттеняло буйное цветение подсолнухов. Сейчас, в марте, их время ещё не пришло. Но чувства, которые возникают здесь, не меняются. Возложив цветы к Вечному огню перед ликом солдата, продолжаем путь.

В двадцати минутах езды от Саур-могилы — шахтёрский городок Торез. Здесь я тоже была в 2023-м — в соседнем Снежном, куда было нужно, гостиниц не нашлось. В Торезе мне сдали на сутки «последнюю свободную квартиру в городе» — трёшку. Вечером я заплутала, а ночью кто-то упорно светил в окна лазерной указкой. Впечатления от города остались неоднозначные. Сейчас, при свете дня, он выглядит гостеприимным и обаятельным. Дороги отремонтированы — любо-дорого смотреть. Много красивых зданий: Дворец пионеров, Дворец культуры имени Маяковского. Проходим мимо детского кафе: круглый домик на бульваре с фигурой жирафа у дверей больше напоминает цирк.

После обеда в ресторане делимся по группам. Еду в Снежное в компании поэтов, прозаиков, драматурга и критика. Прошлый раз этот город открылся полностью: Пороху было, что рассказать. Его отец-шахтёр шутил: «Никогда не выезжал за границу, а сменил четыре паспорта».

ЧУДО ВТОРОЕ: ЛЮДИ (ЛЮБОВЬ) И ТРЕТЬЕ: НЕСПЕШНОСТЬ

Воспоминания опережают зрение. Памятник-самолёт, Ленин на площади, изображение Буратино на стене детской библиотеки... В ней нас встречают местные поэты, краеведы, молодёжь и люди постарше, которым в 2014 году пришлось взять в руки оружие и защищать свой дом. Они делятся историями и творчеством, в котором отразилось всё пережитое. Каждому из нас тоже хочется найти самые точные слова, вложить в выступление душу. Это теплообмен: слушать и слушать бы, говорить и говорить. Но встреча пролетает так быстро.

Едем в Донецк, заселяемся в гостиницу — огромная, с роскошными интерьерами, она почти пуста. В холле играет механическое пианино — невидимые пальцы порхают по клавишам. Всё здесь будто не вполне реально: сон, где можно заблудиться, стать призраком в этих стенах лет так на двести.

Вечером небольшой компанией выходим погулять. У гостиницы малолюдно. Неподалёку в машине сидит человек. Вряд ли он таксист — скорее, просто задумался, глядя в телефон. Спрашиваем, далеко ли до бульвара Пушкина. Дончанин предлагает подвезти нас. От денег отказывается. Луганский поэт Алеся Казмерчук дарит ему свою книгу.

На бульваре оживлённо, ещё открыты кафе. У мемориала на месте гибели Захарченко — цветы и свечи. Вспоминаю, что где-то рядом — офис Союза писателей ДНР, где в толстых книгах застряли снаряды, а на стене карандашом записана дата прилёта Точки-У.

На следующее утро, возложив цветы к памятнику Защитникам Донбасса, отправляемся в одну из донецких библиотек. Место модное, молодёжное. Здесь и выставка картин, и коллекция кактусов. Над окном гирлянда с текстом: «Место, где тепло».

/ Каждая отдельно взятая деталь могла бы быть главной и единственной темой картины /

Аудитория наша сегодня — студенты и старшеклассники. Драматург Яна Орехова и писатель Александр Громов предлагают тему разговора, задав вопрос: «Что для вас любовь?»

 — Я читала, что она имеет три составляющих, — отвечает девушка в первом ряду. — Это страсть, дружба и общие интересы, это привязанность.

 — Любовь — это когда ты хочешь, чтоб другому было хорошо! — добавляет её сосед. — Вот хочешь ты на футбол, а она — смотреть сериалы. Ну, значит, сериалы посмотрим.

Ребята понемногу вовлекаются в беседу. В своих рассуждениях они не по годам мудры. Писатели читают отрывки из своих книг, доходит очередь и до поэтов. Первым делом признаюсь, что долгое время считала себя автором, который пишет о времени, а не о цветочках и максимально далёк от «розовых соплей» условной женской лирики. Но хочешь насмешить Бога — почитай ему стихи.

Пригождается цикл «Объяснительные» — на тему опозданий студенты реагируют бодро. Аудитории «заходят» и стихи о шахте кузбасского поэта Дмитрия Филиппенко, и тексты других выступающих.

 — О ком мы пишем, кто для нас герои? — берёт слово Алеся Казмерчук. — Я живу в Луганске. Выходя на улицу, вижу людей, которые водят автобусы, продают кофе, сидят на кассе. Как и здесь, продолжают учиться, работать, жить, веселиться — даже на фоне войны.

Ребята делятся с нами своим пониманием любви к родине. Школьники говорят, что не планируют уезжать из Донецка, чтобы поступать в вузы в других городах.

 — Здесь мой дом. Где родился, там и пригодился.

 — А я уже уезжала на год. Скучала, тяга к дому — не передать! В другом городе каждая улочка похожа на ту, где ты живёшь.

 — Здесь никто никуда не спешит, всё идёт своим чередом. После больших городов, где люди бегут, как ужаленные в одно место, здесь такое спокойствие… Это место силы. Да и куда спешить?

После официальной части долго не можем проститься с ребятами. Как бы перенять эту сверхспособность — чувствовать себя всегда в настоящем? Здесь даже в библиотеке проводят семинары не каких-то там, а «медленных» чтений: по очереди, вслух, проживая текст все вместе.

Жаркий день, ветрено. Город, нежась на мартовском солнце, смотрит в небо без страха. Память записывает на кассету строки, прочитанные студентом колледжа Денисом Носко: «Донецк — это место, где живёт моё сердце. Здесь цветут миллионы роз, каждый цветок — это символ надежды и красоты. Донецк, нам дорога честь твоя и сила, а молодёжь славит тебя в стихах».

Дальше у нас по плану небольшая экскурсия по Мариуполю. С каждым приездом вижу, как город меняется. Как будто на его лице разглаживаются морщины, исчезают чёрные провалы.

/ Беженцы: смерть нас держала в кулаке, но отпустила. / Улицу было не перейти. Били и по подвалам. / Не могли плакать, окаменели. /

ЧУДО ЧЕТВЁРТОЕ. ВЫСОКАЯ КОНТРАСТНОСТЬ

Кажется, впечатлений столько, что вот-вот должно притупиться восприятие. Но в библиотеке города Новоазовск рассказы из зала трогают нас до глубины души.

 — Мой позывной — Вера. А у мужа моего — Поэт, — делится бывшая ополченка. — Когда были митинги, он стоял за «Беркут» и читал много стихов своих — так и прилепилось. На «Стихи.ру» найдите: Сергей Шамберин. Он много написал про Донбасс. С первого дня, как началось, ушёл защищать Славянск. Знаете, мой отец — шахтёр. Это опасная профессия, и мама каждый день провожала его на работу, понимая, что он может не вернуться. Но на войну наши шахтеры ушли втихаря от жен. Ни один из них не сказал близким об этом. Говорили так: «Мне надо по делам», — и фьюить! — В Славянск. А оттуда уже звонили со словами: «Извини, я по-другому не мог».

Вера говорит о том, что Донбасс с его духом — это маленький желудочек сердца России. И что нам надо писать, писать непременно. Для наших детей, для будущего.

На обратном пути в Донецк останавливаемся у Азовстали. Уже не раз видела этот индустриальный пейзаж войны, очертания разрушенного завода. Напротив, через дорогу — водоём, на берегу — рыбак с удочкой. В лучах закатного солнца качается ковыль. Как будто дорога отделяет мир от войны.

/ Здесь жизнь становится подробнее / Война бесконечно воспроизводит саму себя. А мир? / Среда, изменённая под задачу. Адаптация, эволюция /

После ужина в гостинице с моей соседкой Катей Годвер выходим подышать воздухом. Жёлтый свет фонарей, луна в прорези дымчатых туч. По пути к Краеведческому музею встречаем ещё молодого Иосифа Кобзона — скульптор запечатлел его тоже будто шагающим, прогуливающимся неторопливо. Из тьмы у музея на нас глядят таинственные фигуры, скифские бабы — каменные стражи донецких степей. Они соседствуют со старой военной техникой, словно напоминая: время здесь нелинейно, история сгущена до предела. Одно из изваяний расколото — в 2014 году в него попал осколок.

Да будет спокойной эта ночь и все последующие.

ЧУДО ПЯТОЕ. ШАХТА

На рассвете третьего дня, посетив Аллею ангелов, выезжаем в Луганск. Мне досталось козырное место — на переднем сиденье между водителем и писателем Владимиром Казминым — он родился в ЛНР, в посёлке Михайловка. Владимир вспоминает историю про Юлию Тимошенко, которая в бытность свою премьер-министром Украины пожелала посетить шахту в Луганской области.

 — Отвели её, значит, в самую мощную — имени Фрунзе. И вот Юля вместе со своей свитой, с министром спустилась в шахту. Стали ей всё показывать, подвели к лаве (подземная очистная горная выработка — авт.), где добывают уголь. А она возьми да и нырни туда! Нырнула — и поползла. Свита за ней — а что делать! А там, в лаве, шахтёры, они этого явления никак не ожидали. И вот они смотрят на неё, и один другому говорит: «Ущипни меня, Мыкола! А то я сдурел».

Владимир вспоминает, как в детстве с пацанами катался с терриконов на санках, а бывало, и на портфелях.

 — Потом в школу приходишь — тетрадки все мокрые, — смеётся писатель. — Терриконы — это рукотворные горы, всё, что из-под земли достают, вываливают. Если работающий отвал, не лезли — можно было попасть под сыплющуюся породу. Вагонетка выходит по рельсам на самую высоту и там опрокидывает породу, и та летит. А неработающие терриконики — это была для детворы интересная штука. Любили смотреть с высоты на свой поселок.

Среди рискованных развлечений детворы был и поиск боеприпасов времён Великой Отечественной.

 — Мои одноклассники подорвались на миномётной мине однажды на 9 мая. Нашли её, пошли в посадку, чтоб в костёр бросить. Думали, взрывателя нет, а он был. Двоих убило, двоих ранило. Шестой это класс был или седьмой. Один, легко раненый, в горячке пробежал три километра до шахты, забежал в комбинат, крикнул: «Там пацаны подорвались» — и сознание потерял. Благодаря ему товарища успели спасти. А погибших хоронили всем поселком, трагедия была страшная. Возле школы гробы стояли, от мала до велика все собрались, — помолчав, Владимир продолжает, — У меня строчка есть: «Я вырос под звуки траурных маршей». Не было месяца, чтоб не хоронили шахтера. Била шахта капитально. По статистике на миллион тонн добытого угля приходится одна человеческая жизнь. В СССР добывали 870-880 миллионов тонн ежегодно.

Мой спутник объясняет, для чего используют тот или иной сорт угля. Самый дорогой и редкий — антрацит. Его ценят в химической промышленности. Мы, тем временем, въезжаем в город Ровеньки. Останавливаемся у памятника молодогвардейцам. И снова слышно птичье пение — и ничего другого.

Грузимся в машину. Водитель доверяет мне нажать на клаксон — вот это счастье. А Владимир успел купить в Ровеньках продукцию местного пивоваренного завода. Предлагает попробовать. Я не особый ценитель данного напитка, но любопытно. И… с первого же глотка рождается идея этой статьи, потому что становится ясно: вот оно — ШЕСТОЕ ЧУДО ДОНБАССА.

Подъезжаем к городской больнице. По территории гуляют пациенты, спешит по делам персонал. Но это не просто госпиталь. Спускаемся в подвал — в музей «Памяти погибших». Во времена Великой Отечественной войны здесь находилось окружное гестапо фашистов. Здесь оборвались жизни молодогвардейцев, чьи захоронения мы видели ранее на площади.

 — Чтобы ни одна шахта не выдала ни тонны ценного ровеньковского топлива на поддержку военно-промышленного комплекса Германии, на предприятиях остались небольшие группы сопротивления, — говорит экскурсовод. — Многие шахтеры-коммунисты оказались в лапах Гитлера, и за пять дней до освобождения Ровеньков их угнали в Красный луч и сбросили в шурф шахты. Вслед за людьми летели балки, вагонетки, гружёные породой дерева — остаться в живых было невозможно.

Диорама в музее воспроизводит разрушенные надшахтные сооружения, терриконы и шурф в Красном Луче. За время оккупации немцы сбросили туда около трёх тысяч человек.

В одной из витрин — вещи узников гестапо. Простая посуда, истрёпанная одежда, обувь. Заходим в помещение, где была камера пыток. Видим столы, за которыми сидели гитлеровцы. Деревянную дыбу, на которой человека вздёргивали вниз головой. Здесь же висит картина художника Поплавского, где изображена обстановка комнаты. Вот только там показан дневной свет, а он сюда никогда не проникал. Художник «высветлил» фигуру комиссара молодой гвардии Олега Кошевого, чтобы подчеркнуть: в неполные семнадцать лет попавший в лапы гестапо юноша стал седым.

Экскурсовод подробно рассказывает о том, что довелось пережить молодогвардейцам. Каменные стены испещрены надписями. «Мама, прошу простить, взяли навеки. Люба», — это писала Любовь Шевцова, соратница Кошевого. Авторы других посланий неизвестны. «Умираю за Родину, но как чертовски хочется жить», «Живые, отомстите за нас». Касаюсь стены — от неё веет могильным холодом, ужасом бессловесным.

Из камеры пыток выход был только один — в одиночную камеру смертников. Над тяжелой дверью, окованной железом, кусок доски с текстом на немецком: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Дверь открывается с лязгом… Здесь, в этом каменном мешке на ледяном полу провел последнюю ночь своей жизни Олег Кошевой. На рассвете 9 февраля 1943 года немцы вывели его и большую группу других патриотов на расстрел в лес. А в ночь на 17 февраля Красная армия полностью освободила город. Неделя — и люди были бы спасены…

По плану мы должны были провести в музее около часа. Но где-то задержались. На экскурсию отводили двадцать минут, она вот-вот кончится. Находиться здесь дольше и не получилось бы, хоть и увидеть это было необходимо. Выхожу на воздух, вдыхаю его полной грудью.

ЧУДО СЕДЬМОЕ И ПЕРВОЕ. ЖИЗНЬ

В небольших городках, которые мы проезжаем, нескончаемая ода созиданию. Народ вышел на субботники. Вид за окном тянется тонким брейгелевским полотном, где выделяются отдельные фигуры и группы: люди ухаживают за деревьями, жгут мусор, метут улицы, водружают на крышах флаги. Они действуют дружно и слаженно. В автобусе не слышно, отдаёт ли кто команды, поют ли люди за работой. Но за этой пантомимой можно наблюдать вечно.

/ Деревня: комья веток как волосы бабы Яги/ Частокол безруких березовых стволов в болоте. На поверженном дереве табличка: «спутниковый интернет» / Копчиком можно понять, что въехал в Луганск /

В библиотеке имени Горького встречаемся с местными авторами — взаимодействие писательских организаций давно отлажено, гостей встречают радушно. Происходит обмен книгами.

Андрей Ефимович Медведенко — старейший член ещё советского Союза писателей. Спрашиваю его, зачем молодому писателю вступать в организацию, нужно ли это?

 — Если сердце требует, если писатель думает не о славе или об издании книжек, а о качестве текста, — кажется, Андрей Ефимович отвечает, скорее, на вопрос, стоит ли писать. — Самое важное — вырабатывать критическое отношение к своему слову. Поэт несет ответственность за несовершенство мира.

Встреча закончена. Последняя остановка в ЛНР — у знака «Станица Луганская». Этот населённый пункт освободили в 2022 году. Неподалёку от знака неплохо сохранившийся укреплённый блиндаж — говорят, наш. Группа осматривается, а я, не подумав, ныряю внутрь, под землю. Под ногами перекатываются отсыревшие бревна, в лицо лезет паутина. Наткнуться тут можно на что угодно — темно, хоть глаз выколи. Коридоры, ответвления, разветвления… С другого конца лабиринта не вылезти — дикие собаки. В одном из помещений обнаруживаю ёлочные шары и пластинку Добрынина. Здесь встречали новый год. Надеялись. Верили. Смеялись. Пели.

Всё было так: потому что где, как не на войне, познаёшь ценность жизни?

…Вставки курсивом — из старых заметок на телефоне, они не связаны с локациями в тексте

Иллюстрация