7 июля 1915 года на Ставрополье в семье терского казака родился Николай Самохвалов, который через 45 лет станет основателем кафедры зарубежной литературы Краснодарского пединститута. Педагогический институт в 1970-м превратится в университет. Кафедра, созданная моим дедом, работает и сейчас.

Николай Иванович один из самых значимых литературоведов-американистов 1960-х – 1980-х годов. К его столетию написал материал «Литературоведческая позиция профессора Самохвалова». Он размещен на сайте «Родная Кубань», найдете без проблем.

Весной 2013 года я представил, что мы встретились с моим дедом и смогли поговорить в краснодарском горпарке в 1960 году. Это достаточно самостоятельная глава большого текста, который пока остается закрытым. Публикуется впервые, с серьезными сокращениями. Причина сокращений – моя биографическая цензура. Полностью исключен наш диалог о тяжкой зависимости мужчины от женщины. На имена не обращайте внимания. Впрочем, они подсказывают: буквального соответствия и верности состоявшимся жизням искать здесь не надо.
 

МЕСТО И ВРЕМЯ

Город, выбравший меня своим жителем, догадался о слове любви и непраздного интереса. Он почувствовал особый шаг и движение ума, пытающегося облокотиться на давние стены, заснуть и проснуться десятилетия назад. Когда машин было значительно меньше, а люди не нуждались в телефоне и много знали о преимуществах временного одиночества, проводящего границу молчания между близкими существами.

Отсутствовали невидимые провода, болтающиеся ныне колокольчиком. На несколько часов советский человек терялся в солнечном потоке или шлепал ногами по лужам дождливого дня, радуясь красивому сочетанию обособленности и неминуемого воссоединения с женой, родителями или детьми. Они уверены в том, что отсутствие связи не означает несчастного случая или тяжкого запоя, поймавшего жертву возле выскочившей из-за угла пивной с широко открытой дверью.

Я шел по центральной улице, задыхаясь от иного света, игравшего знакомыми зданиями и домами, известными только по фотографиям. На месте трех девятиэтажек, выросших на крыше необъятного книжного магазина, располагался дореволюционный квартал, едва ли знавший о своей обреченности. В великолепном здании, обложенном зеленой плиткой, никто не собирался размещать компьютерную технику. Тут шумел привлекательнейший из гастрономов: слева радовали мороженым и делали молочный коктейль, справа стояла очередь за колбасой, а рядом два интеллигентных мужика в шляпах осматривали винно-водочный отдел и обсуждали перспективы вечера с пятизвездочным армянским коньяком. На улице из машины торговали живой рыбой. Десятилетний пацаненок схватил вывалившегося из сетки сома и побежал в сторону Дворца пионеров. «До тюрьмы добежишь …», - беззлобно заорала продавщица.

Как много людей! На скамейках в сквере, где раньше стоял белый храм, замененный фонтаном. У газетного киоска, сообщающего новости, потерявшие актуальность пять десятилетий назад. Здорово, что никто из скользящих по мне взглядом не замечает собственного некролога, и даже быстро шагающий студент с томом Байрона не думает о старости, посылающей привет с пуговиц моей нездешней куртки. Не Лихоносов ли это молодой? Нет, Лихоносов вряд ли ходил с Байроном.

От Дома офицеров летит, задевая за деревья, похоронный марш. Там прощаются с еще не старым полковником, сумевшим заговорить смертельную рану на шестнадцать лет. Эпической воли хватило на остановку пули, любовь жены, рождение двух дочерей. Все они возле гроба, благодарят за подаренную жизнь. Не дожил полковник до тех лет, когда каждому ветерану государство подарит бесплатный проезд в трамвае и пообещает … Нет, нет, нет! Нигилизму - нет! Нет, нет …

Подхожу к перекрестку центральной улицы и оживленной трассы, ведущей на вокзал. Навстречу мне идут двое: мужчина лет тридцати пяти, в светлой рубашке с коротким рукавом, красиво подстрижен. Рядом – тесно, за руку, не отрываясь – женщина: синее платье в белый горошек. Она года на три старше, вряд ли сестра - любит спутника не как брата. У него расстегнута одна верхняя пуговица, у нее нет никакого разреза. Левой рукой женщина прижимает к груди белый сверток. Что в нем, куда идут эти люди – знает лишь время, которым было данное место много лет назад. Надо придумать их путь, услышать речи, зайти в комнату. Нет, память о случайных прохожих, на мгновение заметивших меня, советует остановить фантазию. Они удаляются, не оборачиваясь. Их право – оставаться непричастными суете других эпох.

Я шел в городской парк, где меня – по договоренности с фантазией и логикой данного повествования – ждал дед Андрей: не старик в кепке и с палочкой, а мой собственный дед, который в момент встречи был далек не только от старости, но и от моего рождения. Сближаясь, мы чувствовали многое: история разных родов, продолжающихся через нас, засияла тысячами сюжетов. Где-то были мы с дедом, постоянно меняя возраст, одежду и настроение. Чаще родство лишь угадывалось, но чей образ пролетал сейчас рядом – его бабки или моей внучки – понять было сложно. Кивнули друг другу, зная, что ни один житейский вопрос не прозвучит.

Андрей - в самом расцвете, а я еще не существовал, не имея никаких шансов вылупиться из диковинного яйца, сочетавшего мужчину и женщину с разных областей Союза. Однако веяло и другим – встречным – ветром: я еще не успел распрощаться с молодостью, а дед три десятилетия лежал в могиле, в десяти километрах на запад. В тихом кафе городского парка нам было по сорок пять. Покинув свои миры, мы стали легкими тенями, способными провести один короткий диалог, пожать родные руки, оглянуться на прощание, глотнув времени, где нас нет. Пространство, которое мы любили, обняло нас как мать, знающая о разлуке. Тело города превращалось, не умирая, волоча за собой приметы прошлого. Оно осторожно прикоснулось к нам – не только меняющимся, но и хорошо осведомленным о краткосрочности пребывания.

Передо мной цвел Краснодар 1960-го года. В ста метрах от нашего простого буфета, который хотелось ласково назвать распивочной, шахматной ладьей стоял пятисотлетний дуб. Когда картинка моей эпохи восстановится, он будет таким же, только табличка изменит вид. Дед внезапно сглотнул слюну, привстал и расширенными глазами увидел все ....

… Превращение запущенного парка в рациональный сквер с хилой растительностью. Трусливое бегство памятника Ленину и самодовольное, полное укоров возвращение памятника Екатерине. Шествие рекламных плакатов и атаку иноязычных слов. Торжество магазинов одежды, искрящихся ресторанов, инопланетных мегацентров и повсеместное воцарение высотных жилых домов, из которых неслась музыка порванного стиля. Автомобильные пробки, усеявшие перекрестки, которые дед опознавал, как сосед – товарища, утонувшего двадцать дней назад и вчера доставленного в морг …

Не веря, он резко мотнул головой, когда заметил на месте главного хлебного магазина обделанные манерными манекенами окна бутика, переходящего в банк. И тут перед ним возникло удаленное от парка здание многотысячного завода, производящего измерительные приборы. Рабочих нигде не было видно. На стометровой стене одного из корпусов с пешеходами разговаривали фантастические губы розового цвета, представлявшие ночной клуб «Сон коммуниста». «Нежно выманиваем из повседневности», - обещали они.

Дед не сказал ни слова, порывисто выпил. В граненых стаканах кубанское вино. У него сухой «Рислинг», у меня - десертная сладость, напоминающая «Улыбку». Раздались голоса двух тринадцатилетних мальчишек, собравшихся прокатиться на карусели, составленной из самолетов стального цвета. Паренек, который покрупнее, держит баскетбольный мяч, еще не интересуется вином, даже не курит и не распознает в сидящих дядьках своих будущих знакомых, один из которых на тридцать лет старше, а другой – младше на два десятилетия. Все еще впереди.

Дед начал первым.

- Ты выглядишь усталым, Володя.

- Наверное, Андрей, из-за волнения. Чем дольше мы живем, тем чаще оборачиваемся назад, сравниваем эпохи, превращаем отгоревший мир в святое время, когда лица были светлее и помыслы – чище. А новый век ругаем, обнаруживая низость человеческую. У нас привычка – осуждать без конца: век, страну, власть.

- Не стоит слишком много думать о времени. Ты можешь выбрать эпоху посимпатичнее? Нет. И живи на полную катушку. В моей вселенной были войны, революции, коллективизации, индустриализации, репрессии и осуждение тех, кто в них участвовал. Каждый год можно было умирать: от пули, доноса, голода или раскулачивания. Но я был счастлив, я остаюсь счастливым – и знаешь: именно потому, что жил в эти потрясающие годы. Никакой мелочовки век не предлагал! Все по-настоящему: жизнь – смерть, мир – война, друг – враг. Мне сорок пять, надеюсь, что многое впереди. Но когда оглядываюсь назад, иногда поверить не могу, что столько уже случилось. Когда вечером соберешь в кулак малую часть воспоминаний, вдруг – застучит сердце радостно, и понимаешь: умирать не страшно! Никто не отнимет того, что было со мной. Увижу себя четырехлетнего…. Полунищая хата, рядом никто ни читать ни писать не умеет, только что от тифа умер отец, кругом дичающие казаки: белые, красные – не поймешь… Мат со всех сторон, первобытная жестокость и готовность прожить зверем, оглядывающим ставропольскую степь… Как я стал тем, кто владеет словом, получил несколько образований, стал ученым, способным не только себе объяснить мир? Разве не должен благодарить судьбу – за век, за себя?

- У нас часто говорят, что вас время держало, плавать учило и спасательные жилеты подбрасывало, а современного человека – топит, да еще посмеивается. Вам было тяжело от недоедания, недосыпания, бесконечного физического труда и отсутствия выбора. Люди нашего мира измучены совсем другим: магазины забиты продуктами и товарами, предложения о развлечениях на каждом шагу, говори – что хочешь, никто не арестует, выезжай в любую страну. Но! Одному – денег не хватает. У другого денег полно, но исчез душевный центр, где радость образуется. Третий так переживает нашествие торгашей и кризис человека труда, что сам уже второй год от переживаний на работу не ходит. Лежит на диване, курит на балконе, каждую новость из внешнего мира как личное оскорбление рассматривает. «Все плохо» - самая популярная русская фраза. Многие революции ждут, Сталина кличут.

- Старики, выигравшие войну?

- Чаще этим занимаются молодые публицисты, решившие призвать Отца для наведения порядка.

-  Да, не понимают, кого зовут. Сталина в вашем мире не многие перенести смогут… Я время похвалил. Но, независимо от дат, человеку предстоит встреча с самим собой. Точнее скажу: каждому уготована битва с худшим в себе, с темным и липким, готовым сожрать с потрохами даже мужика с львиной силой. Так все устроено, что проверки не избежать. Об этом Хемингуэй в «Старике и море» пишет. Конечно, слишком красиво, притчу строит, но ведь искусство…

Из романа, в котором сейчас беседуем, понял и время твое, Володя, и беды вашего образования. Скажу тебе честно: беды – как беды, ничего особенного. Многие мои современники полжизни отдали бы… Знаешь за что? Меньше получать, жить без квартиры, но иметь шанс читать, что вам свободно дано, и студентам рассказывать, не оглядываясь на стукачей. Не думай, что я свое время ругаю, но ведь у вас никакой цензуры! Никакому идейному контролеру ты не обязан отчетом! Ни одна лицемерная рожа не спросит об отношении к партии и загранице. Поверить невозможно… Сколько лет Джека Лондона изучаю, на лекциях рассказываю о нем. Лондон Фридриха Ницше любил. О Лондоне имею право говорить, а о Ницше нет! И так на каждом шагу. Если же расскажу тебе о партсобраниях, о политической активности комсомольцев, о необходимости каждую диссертацию с Ленина и Хрущева начинать, о тысячах лживых скотов, в образовании теплое место нашедших, захочешь к нам? Напомни это вашим – в унынии пребывающим. Пусть радуются: им с учениками любое слово позволено. Бумаг же и бюрократического идиотизма всегда много. Думаешь, старикам в 30-е или 50-е легче было? У них своя Кончальная школа была, потяжелее вашей.

У вас теперь христиан больше, чем у нас коммунистов. Лишь бы таким экстравагантным образом, смешивая святость и презрение к миру, от воли к жизни не скрывались. У нас монахов с декадентами путают: готовы чем-то одним – черным и искусственным – считать. Понятно, что перебор. Но когда девчонки молодые о монастырях с подругами сюсюкают, они разве не в Кончальной школе?

И еще, позволь момент один. Футбол, футболисты, как много у вас о них… В будущем, смотрю, с этими кривоногими бездельниками носятся, как с героями. Актеры и футболисты – последние люди, не забывай! Ни души, ни разума, ни постоянства. Двадцать два бугая кожаное яйцо гоняют, а десятки тысяч алкашей и бездарей глазками за ними бегают, ручками взмахивают, последними словами кричат. Им бы лопаты да объем обязательных работ. А вы за них дочерей мечтаете выдать. Деньги им платите, словно они подвиг воинский совершили, а не африканской банде мяч закатили.

Кстати, кто же настоящие атеисты: мы, верящие в идею, или наши потомки, гребущие под себя?

И еще, Володя. Пишешь ты об одной русской опасности: причины бед всегда искать в себе, и так стараться найти неизлечимые болезни, что от самого искателя ничего не останется. Преодолей и свое собственное желание попасть под обвинение. Осторожнее в самобичевании. Мы здесь знаем: конечно, не идеальны, но никакого нигилизма по отношению к себе! Почему вы думаете, что вечно во всем перед всяким инспектором виноваты? Враги у России не переводятся. Нашу землю настолько сильно хотят взять, что будут приветствовать любой ваш шаг, втаптывающий народ в грязь. Это мы хорошо знаем… Ох, что же я один вещаю?! Время заканчивается!

- Ты не заметил. Почти все время вдвоем говорили – там, в глубине родства. Внешним словом стало далеко не все.

-  Тогда еще. Всегда интересовался реализмом, изучал реалистическую литературу и сам оставался реалистом в самых фантастических ситуациях. Не верю в Бога, не боюсь черта. Спокойно смотрю в ясное небо, где звезды – маяки в черной бесконечности. С печалью, но без дрожи думаю о смерти, закрывающей не одну из важных страниц, а книгу в целом. Люблю человека – смертного, до конца исчезающего, но бесконечного в родовом порыве к немыслимым сейчас рубежам. О таком человеке говорят Тургенев и Драйзер, Толстой и Бальзак, Горький и Твен. Реализм, Володя, моя религия: верю в человека, способного развиваться от первого крика до последнего стона, побеждающего социальные безобразия и самого себя, живущего посреди бурной истории народов и цивилизаций, ведающего о прошлом, мечтающего о будущем, бесстрашно выступающего против предрассудков и ложных философий, готового любить всем открытым сердцем и жертвовать без требований земных и небесных воздаяний. Какой модернизм дотянется до такого образа?

- Андрей, какой реализм даст нам такую встречу, которая только что состоялась?

Дед собирался ответить, но нас заставило замолчать совместное видение. Лысый мужчина в расцвете зрелости касается лица механической бритвой; пятилетний мальчишка спрашивает, купил бритву дедушка или украл. Шестилетний пацан пишет первое длинное слово: «атмосфера», и деду, не успевшему снять после работы костюм, приходится радоваться прямо в нем. Второклассник заключает с Андреем первый в жизни договор: в школьной тетради изображается календарная таблица – плюсы будут отмечать дни ребенка без конфет и взрослого без коньяка; минусы, понятно, когда воздержаться не удалось. Володя пораньше приходит из школы,  и нервно думая о дворовых друзьях, успевает помочь больному деду напечатать на «Эрике» одну из его последних статей. Солдат, начиная второй год службы, получает телеграмму, в наклеенных буквах которой открывается гроб в центре августовского дня, уносимый светящейся рекой по направлению к только что построенному Тургеневскому мосту.

Может, все это, представшее в догорающем видении, и есть истинная поэтика существования? Не об этом ли стоило говорить, связывая будущее для него с прошлым для меня? Потоки воздуха разных столетий разъединили нас. Я оказался на центральной улице, увидел знакомые дома в ореоле полувековой разлуки и почувствовал себя большим самолетом, переживающим последние мгновения перед взлетным разбегом. Гул прощания нарастал, южный асфальт превратился в авиационную полосу. Слева и справа ползли немногочисленные машины, шли мои земляки, мчались в разные стороны торговые точки, раздающие мороженое и газированную воду. Я почувствовал, что самый старый в городе кинотеатр «Кубань» стремительно меняет нутро, и вот-вот предстанет ослепительным магазином недоступной одежды. Просвистели два квартала, озабоченные трансформациями и перестройкой. Возле центрального универмага, построенного шестьдесят лет назад, пустынная площадь содрогнулась от явления четырехэтажного бетонного каркаса, мгновенно изгадившего пейзаж. Я разозлился на очередного рвача, сумевшего захватить общую землю для постройки личного бизнеса, и понял: теперь – в своем времени …