Большой стиль – не сталинское искусство и не поэтика абсолютизма Людовика XIV. Так Союз писателей России назвал масштабную конференцию литературоведов и критиков в начале сентября 2024 года. Ее цель – создать новую интригу в отношениях государства и словесности, собрать силы для борьбы со стилем маленьким – как бы маленьким, не без успеха решающим задачи либеральной пропаганды уже лет тридцать пять, никак не меньше. Дело не в классицизме и соцреализме и даже не в понятной ставке на эпос, в котором и необходимый размах конфликтов, и надежды на народность.

Так много откровенно бездарных текстов, обеспеченных поддержкой статусных прохиндеев, что современная литература грозит исчезнуть в скверном анекдоте. Ее господствующая идеология – травматические фантазии, изложенные очень плохим языком. Причем, часто травмы не настоящие, пережитые, а сфабрикованные по законам новейшей успешности. Сочетается ли вообще имя Виктора Лихоносова с Большим стилем? Литераторы, особенно за пределами Кубани, часто говорят так: вообще не сочетается, потому что отсутствуют рельефные сюжеты, слишком много лирики и эссеистики, региональное на первом месте, Виктор Иванович – пример тихого прозаика. Вот Юрий Кузнецов, стартовавший на нашей земле, с его объемным мифологизмом, с Христом и сошествием в ад – большой стиль. Как и Юрий Селезнев, сгоревший в боях за «Русскую партию». Не важно, понимать ее буквально или символически. А Лихоносов, мол, значительно камернее, вне шума времени и магистральных дорог. Был слух, что Селезнева убрали в 1984-м как потенциального лидера другой, совсем не горбачевской Перестройки. Подобные контексты невозможны для автора «Брянских» и «Элегии».

Однако все усложняется, когда вспоминаешь слова о Лихоносове больших мастеров русской словесности. Валентин Распутин в размышлениях о краснодарском друге создает образ Учителя и рыцаря. Олег Михайлов пишет о дарующем любовь христианине. Для Юрия Селезнева Лихоносов – «исторический писатель», для Юрия Кузнецова «Георгиевский кавалер русской литературы». Об «элегической музыкальности» говорит Юрий Казаков, и тут же поясняет, что «настояна она на огромном пространстве русских полей». Распутин включает Лихоносова в историю соборного русского Моисея – нашей онтологической прозы, призванной вывести народ из Египта советского беспамятства.

Последняя мысль особенно важна. Формально Юрий Казаков и Виктор Лихоносов, да и те, кого пытались запечатать неперспективным словом «деревенщики», на обочине социально-идеологического прогресса. Но еще в 60-е годы стало понятно, что инициатива по развитию русского традиционализма, по сбережению национальной словесности находится в их руках. При всем уважении к «городской прозе» или, например, «военной». Следовательно, Большой стиль, отвечающий за здоровье литературы, не обязан быть пространством столичных историй и тем, что в 80-х было названо «антитоталитарным дискурсом».

Читаем повесть Виктора Лихоносова «Позднее послесловие». Она состоит из «Чалдонок», написанных в 60-е, и размышлений о героях и событиях этого знаменитого произведения, предложенных автором пятьдесят лет спустя. Люди те же, места все сибирские, а время – вся жизнь: тогда она начиналась, в послесловии уже близка к завершению. Много занимаюсь современной прозой, догадываюсь, как она часто устроена. Могу представить претензии новейшего читателя, сильно затрудняющие контакт с Виктором Ивановичем Лихоносовым. Возможно, претензии таковы.

Итак, первое. Вы рассказываете о том, как студенты осенью отправились в сибирский колхоз на помощь совершенно простым сельским людям. Хорошо, что главный герой Миша озабочен расширяющимся желанием любить, слабым влечением к сокурснице Нине и сильным – к местным девушкам Оньке и Клавке. Это хорошо, это жизненно. Но почему у вас инстинкт, основной инстинкт постоянно окутывается чем-то высоким, а изображение встреч юных парней и девушек уходит от шокирующей откровенности?

Теперь второе. Вас называют реалистом. Вряд ли «новым реалистом», но все-таки. Мы никогда не поверим, что ваши герои, особенно те, что живут в деревне, не употребляют матерных слов. Язык чрезмерно усложнен какими-то архаичными формами, лексикой, не зафиксированной стандартными словарями. Приходится вдумываться, догадываться и расшифровывать! Вся молодежь, оставаясь без старших, сразу переходит на бранный, далекий от нормы язык. Почему вы не даете героям реализоваться в тех речевых потоках, которые мы называем новой искренностью? Сейчас лучшие книги издаются с грифом «18+» и «Содержит нецензурную брань». Вашу такими призывными ярлыками никак не украсишь.

Третье. Да, прямых назиданий в произведении нет. Однако хорошо видно, что нет и желания дать читателю полную свободу насладиться казусами человеческой жизни, интригами тела и падениями сознания. Мы посмотрели и повесть «На долгую память». В обеих книгах звучит – то прямо, то косвенно – вопрос «Как жить?» Герои вроде и на интеллигентов не похожи, окружают их сплошь простецы (разные Физы Антоновны с Никитами Ивановичами) и про активное чтение не упоминается, а вопрос о смысле жизни требует бесконечного самопознания, даже при знакомстве с этими «деревенскими» сюжетами.

 Четвертое. Если решили дописать когда-то очень известный текст через полвека, почему отказываетесь от фантазии, фантазирования, не хотите придумывать? Мы ждали эффектных встреч постаревшего Мишки со своими подругами, рассказов о чудесах полностью состоявшихся судеб. Это же интересно – те и при этом как бы не те люди, в одном и том же месте, да в совершенно разные эпохи. Тут же и для социального критицизма раздолье! Вместо этого нежелание поставить яркую точку, сделать так, чтобы – ну, просто не оторваться!

Наконец пятое. Герой-писатель, очень похожий на вас, в той последней части, которая посвящена нашему времени, стесняется своей литературы, почти жалеет, что написал когда-то «Чалдонки», боится встречи с героями. Больше хочет извиниться, чем порадоваться, что он это сначала написал, а десятилетиями позже еще и дописал. Так он писатель? А вы – писатель или кто-то другой, раз фантазировать не хотите и в собственном творчестве все сомневаетесь?

Вместо итогов воображаемого диспута лучше приведу ряд цитат из текстов Виктора Лихоносова разных лет. Все они не закрывают, а открывают проблему Большого стиля, призывают оценить его действительную сложность:

«Наши писатели призывают меня не жить, а хмуриться и тайно ненавидеть порядки» («Афродита Таманская»). Специально сочинять, выдумывать сюжет – «заниматься все той же тягловой литературой» («Время зажигания светильников»). «Умираем с газетами в руках, обморочили себя свежими сплетнями и лживыми обещаниями политиков» («Тут и поклонился»). «А эти святые монахи, мудрые князья, летописцы (…), земские врачи (…), писатели – Боже мой, на кого они нас оставили? На заведующих отделами пропаганды и агитации! («Les Regrets/Сожаления»). «Розанов предвещал, что в будущем станут читать то, что писалось с душой. Нынче бездушные страницы привлекают нас больше всего» («Светлый князь»). «А я все еще не научился писать, и меня в слабости гнетет мысль: не бросить ли эту литературу?» («Благодарю!»). «Юрий Селезнев сгорел на костре литературы. Казалось, в некоторые периоды литература для него была необходимее жизни» («Одержимый»). «Святая литература, что она с нами творит в молодости, какой лечебной росой окропляет!» («Суровая справедливость»). «Бунин растил меня по-другому, глубже, жизненнее – прежде всего фактом своего художественного русского существования, горькой своей судьбой изгнанника и необыкновенно тонким ощущением красоты, печали и хрупкости человеческого века и всего земного» («В самое сердце»).

И слова из «Записей перед сном»: «Не надо читать романов. Или поменьше. Хватит нескольких книг великих, нескольких имен. (…) Малограмотная речь бывает прекраснее ораторской бутафории профессоров. (…) Во время выступления перед колхозниками один писатель рассказывал про другого как про покойника, хотя тот сидел рядом. (…) Классики оберегают нас. И даже тех, кто их не читает. (…) Ах, публицистика. Она сейчас задавила прозу особенно. (…) Чтобы полюбить историю, надо возыметь сочувствие высокому горю жизни: все проходит, ничто не вернется. (…) Теперь уже не надо отгадывать, кто погубил и предал страну. Страну погубила номенклатура всех мастей. (…) Иногда думаю: надо было поменьше читать «всё подряд», следить за «литературным процессом», а сосредоточиться на Пушкине, Лермонтове, Толстом и на исторических фигурах и текстах о России».

«Да разве писатель я?», - слышим в «Элегии». Прекрасный вопрос! Высокое, напоминающее розановское, сомнение! Писатель как другой: не политик, не журналист, не проектировщик самого себя, не фабрика автобиографических страниц. Лихоносов, сомневаясь в своей литературности, делает литературу необходимой в ее отдельности, на дистанции от тех, кто хочет очень прагматично использовать. Сотни молодых и не очень молодых писателей – а зачем они? В СССР их миссия была понятной, а сейчас? Там комиссары советской словесности, обеспечивающие власть правильных идей в центре и на местах. А теперь? Большой стиль должен ответить, зачем они в таком количестве. Чтобы делиться личными верлибрами? Множить персональные фэнтезийные миры? Рассказывать о реальных и придуманных травмах? Вряд ли. Тогда уж давайте строить школу русских апологетов (мы ведь воюем с Западом, уж точно не выигрывая в идеологической и информационной войнах), а не комфортные курсы прозаиков и поэтов.

Мы ведь уникальная страна. Мы не знаем, что в нашей истории абсолютно хорошо, а что совсем плохо. Виктор Лихоносов видел в СССР убийцу России. А когда убили Союз, говорил, что при коммунистах была «народная власть». В эпитафии Виктору Ивановичу на сайте Царьграда Андрей Самохин пишет: «Так же искренне он критиковал за чванство и барство тогдашнего всесильного первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС Сергея Медунова, вызывая немалое раздражение последнего. И так же искренне написал позже: "Верните мне Медунова", категорически не приняв горбачёвскую "катастройку" и последующий развал страны». И влияют ли эти сомнения на основной вопрос настоящего писателя и читателя: как жить?

Виктор Иванович – это сильнейшая внутренняя форма литературы, когда совершенство слова, любовь к речевой защите памяти создают тексты, не слишком вписывающиеся в жанровые стандарты. Большой стиль – это единство двух флангов: на одном Виктор Лихоносов, на другом Александр Проханов. Без Проханова слишком много слез и печальной памяти о былом. Без Лихоносова будет давить груз имперских схем и поэтика гротескного эпоса. С Виктором Ивановичем сохранится сложный язык каждого отдельного героя. С Александром Андреевичем не исчезнет борьба с западным дьяволом. «История - это ушедшие люди», - учит Лихоносов. «История - это торжествующее государство», - сообщает Проханов. «Нил Сорский», - едва шепчет Лихоносов. «Иосиф Волоцкий», - чеканит Проханов.

Для обоих мастеров словесности настоящая литература - дело святое.

^{Илл.: архив журнала "Родная Кубань"}