Незадолго до начала спецоперации были опубликованы два романа: «Земля-воздух-небо» Германа Садулаева и «Саша, привет!» Дмитрия Данилова. Вряд ли необходимо листать социальные сети, искать новые интервью и актуальную публицистику, чтобы знать: Садулаев, называющий врагов России «сатанистами», погружен в войну, участвует в ней; у Данилова с его интеллигентской тишиной и принципиальным отстранением от эпосов – все наоборот. Так зачем их в одну статью – да еще об общей силе нашей прозы? Вот об этом и поговорим.

На данный момент у романов «Саша, привет!» и «Земля-воздух-небо» разная судьба: первый на несколько недель оказался в центре литературного процесса, был прочитан всеми влиятельными критиками, удостоился одной из престижных премий; второй стал чтением для немногих и словно согласился и со скромной аудиторией, и с сопутствующим вопросом: а литература ли это вообще?

Действительно, продолжая традиции более успешных «Готских писем», Герман Садулаев создает фрагментарный текст, в котором организующим началом является не герой, не фабула и даже не публицистика с дерзкой историософией. Это произведение, объемное и несколько эклектичное по воплощаемым временам и пространствам, заставляет читателя сфокусироваться на милитаристском сознании, признать безоговорочную победу Юнгера над Ремарком, идеологию бойца над любой формой пацифистской риторики.

Формально никаких героико-эпических конструкций Садулаев не выстраивает. Наоборот, подчеркивает цинизм своего рассказчика, почти паталогическую двойственность. Это не светлый герой народной войны, а наемник, человек частной военной компании, брутальный эгоцентрик. Блокируя эпос тем, что мы можем назвать «новым реализмом», автор постоянно возобновляет свечение знаков обширного милитаризма – жестокой природы мужчины, который ищет войны и как бы находится очень далеко от классического гуманизма, пребывает вне ясных оценок в пространстве добра и зла. Рискну предположить, что главная причина относительной неудачи «Земли-воздуха-неба» именно в отсутствии столь модного в новейшей литературе беллетристического гуманизма, призванного обеспечить произведению как бы «настоящую романность», «здоровую» сериальность в целом житейски просветленных сюжетов и персонажей. Ну, как у Евгения Водолазкина, Алексея Иванова и Леонида Юзефовича.

А у Данилова? «Саша, привет!» задуман как компактный, монофабульный, беспроигрышный текст, актуализирующий концепты маленького, страдающего человека и безжалостного государства, иррационального в тяге к убийству. Филолог Сережа, приговоренный к оригинальному, протяженному расстрелу за связь со студенткой, моментально филологизирует процесс чтения. Гюго, Толстой, Андреев, Сартр, Камю, Набоков – кто у нас еще писал о реакции обреченного сознания на свою близкую насильственную смерть? Кафка? Конечно, он здесь. В интертексте даниловского миниромана.

Спросим прямо: чему учит Данилов на первом, главном уровне своего нравственно-художественного познания? Есть тоталитарный мир внешне комфортного государства. Сочетание смерти и обманчивой мягкости превращает его в типичный для антиутопической литературы оксюморон. Суд, арест, тюрьма проходят без демонических чекистов, репрессивный аппарат будто отсутствует. Однако он есть, еще как есть! Напортачил Сережа в сфере интимных отношений, и никто-ничто не могут спасти. Закон! Ты ежедневно выходишь на чистую тюремную дорожку, не зная, пулемет Саша даст очередь сегодня, через восемь лет, или не даст никогда. «Проклятая» система превращает хорошего человечка в жертву, а утонченность издевательства только усиливает гнев читателя, снова говорящего о кафкианской сути российского государства. Это первый уровень сюжета. У Садулаева на этом уровне все наоборот: бойцы, автоматы, война Чеченская и Донбасская, Сирийская и Отечественная, вечно отвратительные американцы и нудный быт войны.

Возвращаемся к Данилову. Либеральное истолкование его романа мне представляется ошибкой. «Когда выходила за тебя замуж, думала, ты вроде Хармса или Введенского. А ты…», - важная фраза, сказанная приговоренному Сереже женой Светой. И в этом контексте нравственное поле заметно меняется – в самую интересную из возможных сторон. Супруги – скучающие вузовские преподаватели, без огня занимающиеся советской литературой. Обэриуты, Пастернак… Всё это классические либеральные ключи, обеспечивающие некое единство без лишних слов, клановую солидарность против «тоталитарной» государственности.

Беда (думаю, спланированная Даниловым) заключается в том, что Сережа и Света – слабые, безлюбовные, скучные, горизонтальные люди. Мещане с образованием. И у читателя вполне законно может появиться мысль, что обэриутство героев (распад их семьи – интересная даниловская тема) есть форма угнетающей чеховщины – не только бездуховности, но и бездушности начитанного интеллигента. Напомним, что приговорен Сережа за связь со студенткой. «Вы меня любите?», - спрашивает Илона. «Трудно сказать», - отвечает Сергей Петрович. Тут нет любви. Ни у кого, ни к кому. Пустыня здесь в холодных душах. Пустышка, всю жизнь твердящая о вине Отечества перед ней – разве это редкость?

Настаивать невозможно, но предположить есть смысл: имя-отчество главного героя перекочевало из «Рассказа о Сергее Петровиче» Леонида Андреева. Андреевский Сергей Петрович – ницшеанец и аутсайдер, плохой читатель и гротескно свалившийся с иллюзорной лестницы маленький человек. Не столько Ницше виноват в его самоубийстве, сколько собственное неумение жить. Из него и появляется смерть, формально спровоцированная автором «Заратустры».

А как с Сергеем Петровичем из романа Данилова? Да, он жертва очередного «тоталитаризма». Но не он ли – серый, равнодушный, унылый и горизонтальный – среди творцов системы, которая напоминает некий извод чеховского, футлярного мироздания? Не скрытый ли демиург этот «обэриутский» Сережа, разоблаченный такой же пустой женой?

Впрочем, тут проблема не только героя, но и самого автора – горизонтальность: ничего дантовского здесь появиться не может. Скорее, стерильный  гамлетизм. Гамлетизм без трагедии – так бывает. Протокол гуманной тюрьмы требует встречи Сережи с православным священником, раввином, муллой и буддийским ламой. Вот тут Данилов особенно прекрасен в своем отрицании вертикали! К Сергею Петровичу приходят «горизонтальные» священнослужители, которые тоже любят Хармса, болеют за «Торпедо» и не верят в бессмертие. Этот ряд истлевших профессионалов сакральности впечатляет! Поэтому либерцентричное осуждение системного насилия меркнет перед иной идеей: такое государство – следствие безволия таких «филологов».

Понятно, что Садулаев всего этого – горизонтального – не хочет. Это ведь не жизнь, а протяженность уже состоявшегося небытия. Сережа умер до того, как был приговорен. Впрочем, это не значит, что Садулаеву в своем романе легко установить вертикаль: «У настоящего мужчины травма только от того, что нет войны», - читаем на первой странице. Однако война, что в Грозном, Луганске или на полях Отечественной, а также под Дамаском, полна такой «горизонтальности», что обильный, надоедливый мат в тексте, в конце концов, перестает резать слух. Садулаев и его герой могут говорить о Веданте, Бхагавад-гите, индуизме – здесь нет принципиального для Данилова «безбожия», и все-таки Небо в садулаевском романе в большей степени сфера боевой авиации, нежели духовного восхождения.

«Мужчина идет на войну, женщина хранит невинность», - да, в традиционных мирах многое держится на этом. Но герой Садулаева хорошо осведомлен о том, что отсутствие женской чистоты (этот знак неряшливой современности) если и служит традиции, то лишь разжиганием военных костров, сюжетом мужской мести за несостоявшуюся праведность.

В романе Данилова есть беллетристическая легкость беспроблемно пересказываемой истории. У Садулаева значительно большее сопротивление материала и некое совсем уж неулыбчивое недовольство: «Женщина, познавшая больше одного, никогда не будет оправдана». «Теперь мне 46. Я снова иду на войну, но не собираюсь умирать за Русский мир. Мне нужно поднять настроение», - таких снижающих пафос, эпатажных высказываний много в «Земле-воздухе-небе». «Любая война из-за бизнеса. Даже Великая Отечественная», - делится политинформатор Иван Ильич. «Война – жутко, дико и весело», а мифы создаются, потому что нам нужно убивать друг друга.

За всеми двусмысленными признаниями, за сниженным изображением судьбы контрактника, за типологией наглого и провокационного поведения американских военных, за многостраничным сюжетом боев на Кубани во время Великой Отечественной войны, за совсем уж актуальными вопросами («Кто не позволил взять Тбилиси и Харьков?») – призыв к настоящей войне.  Как единственной форме выхода из кризиса, в котором Садулаев не сомневается! Вряд ли я сильно ошибаюсь, что сегодняшняя задача очень активного автора «Земли-воздуха-неба» - трансформация современного гедониста в личность, способную понять: нынешний кризис придумали не «Путин с олигархами». Эта битва – Запада с Россией – и реальность абсолютно объективной «войны миров», и следствие духовного падения многомиллионных обществ, соблазненных постмодернизмом. Если мы примем необходимость истинной мобилизации сознания – спасемся. Если будем настаивать на возвращение в «цивилизацию туризма» - исчезнем.

Так что, тихий индивидуалист Данилов – соратник грозного питерского бойца? Возможно, автор «Горизонтального положения», «Описания города» и его поклонники не согласятся со мной. Не исключаю, что Данилов больше думал об ужасах государства, извратившего гуманизм. Однако Сергей Петрович – этот скромный убийца всего высокого – лично мне говорит о фашизме иного уровня. Это когда из чеховского как бы смирения, пустоты и хармсовской  «грязи» рождаются такие монстры, что даже садулаевские вооруженные герои удивиться способны.

Оба рассматриваемых нами текста уж точно не пустая проза. Я бы сказал даже о мудрости наших предвоенных романов. И Данилов, и Садулаев – совершенно по-разному – говорят о точках смысла, в которых война становится возможной или даже необходимой. Не потому, что мы ее хотим, флагами машем. Самое важное и тяжелое, что мы в ней оказываемся, находим себя вооруженными, приходим в сознание между танковыми колоннами с разными знаками – столь же очевидно, как вальяжный, полуголый отдыхающий на морском берегу или сосредоточенный грибник в темном лесу, освещенном неподконтрольным человеку дождем.

^Фото