Анастасия Круглова

Просторный, хорошо освещённый зал столовой санатория с множеством стоящих  ровными рядами обеденных столиков, накрытых пестрыми скатертями.  В воздухе витает букет аппетитных запахов: чудесный аромат тушеного мяса, жареной картошки, свежеиспеченных булочек с  корицей и кардамоном.  Слышится  приглушенный гул голосов, в который вплетается  ненавязчивая,  приятная музыка.  По залу идет мужчина. Молодой, высокий, загорелый, в черной майке, чёрных шортах и черных же кроссовках.  От  предплечья до запястья татуировки, в ухе серьга, волосы собраны в пучок и подняты на затылок. Кажется, что сюда, в санаторий, он приехал исключительно  развлекаться, кайфовать в отпуске. Только вот идет он как-то очень медленно для своей мощной атлетической фигуры. И руки у него заняты. Этими руками он крепко, за обе кисти, держит перед собой девочку-подростка. Тоже загорелую, высокую, как две капли воды похожую на него. Девочка, несмотря на поддержку, идет тяжело, с трудом, её ноги  то и дело натыкаются одна на другую, путаются, и мужчина терпеливо  поправляет их своей ногой. Вот оттого-то он и идет так медленно. Наконец, они доходят до нужного стола. Отец (никаких сомнений в том, что это именно отец девочки, нет) усаживает дочку за стол, наливает ей в тарелку суп, придвигает ближе второе блюдо, подает ей ложку с вилкой и хлеб, и только потом усаживается за стол сам.

Ест девочка неохотно, видимо, от усталости, однако, поймав на себе взгляд отца, улыбается. Чуть-чуть, уголками губ, ведь на улыбку тоже нужны силы. Но отец улыбается ей в ответ, завязывается разговор, и вот они оба уже смеются весело и беззаботно, не обращая на окружающих никакого внимания.

Я знала, что девочку зовут Русалина,  Руся.  Мы с ней не раз пересекались помимо столовой, например, на площадке я кидала мяч в кольцо, а Руся качалась на качелях, вернее, её качал отец, предварительно аккуратно туда усадив.  Или же я приходила с мамой в клуб поиграть в настольный теннис, и там же Руся с отцом играли в шахматы, причем Руся то и дело выигрывала, с торжеством восклицая:

- Ага, опять ты попался!

Пару раз мы встретились на лечебной физкультуре.  Я занималась на тренажёрах, а Русю растягивал инструктор.  Ей было очень больно.  Лицо бледное, на лбу капельки пота, губы плотно сжаты, глаза блестят.  Но не кричит, не плачет.  Только цедит сквозь зубы, глядя на стоящего рядом с кушеткой отца:

- Не смотри…  Не надо…  Пожалуйста.

Лицо отца выражает  искреннее сочувствие и мягкую, едва уловимую нежность.

Он на минуту отворачивается, но чувство беспокойства заставляет его повернуться снова.

Однажды мы с Русей оказались вместе  в процедурном кабинете.  Медсестра поставила нам обеим капельницы с какими-то витаминами и села за стол заполнять журнал.  Ох, как же я ненавидела капельницы!  Рука с иголкой сразу же становилась тяжёлой, наливалась болью, хотя иголка стояла абсолютно нормально,  и отвлечься от этой боли я никак не могла.  Вот и сейчас не сдержалась, из глаз потекло, а с губ невольно сорвался стон. 

- Больно, да? – услышала я голос Руси, - мне тоже.  Это ничего, просто дыши глубоко.  Медленно.

Я не отреагировала.  Всё равно не поможет.  Руся несколько секунд внимательно смотрела на меня.  Потом с трудом, очень осторожно, оторвала от кушетки свою свободную руку и протянула мне в небольшой проем между кушетками ладонью вверх.

- Хватайся.

Я не поняла.

- Хватайся, говорю, не бойся.  Только свою руку не выпрямляй сильно, а то тянуть будет. 

Я взяла Русину руку и легонько сжала.  Ладонь у неё была напряженной, как и всё тело, но теплой.

- Слабо сжала.  Чуть сильнее.  Вот так.  А теперь дыши медленно.

Я начала дышать.  И удивительно: тяжесть и боль в руке с капельницей показались мне уже не такими нестерпимыми.  Руся, видимо, заметила, улыбнулась.

- Легче? 

- Ага. -  прошептала я.

- Ну и отлично, будем лежать так 

 И вдруг совершенно неожиданно спросила:

- Слушай,  ты меня помнишь?

- Нет, - удивилась я, - ну, то есть я знаю, что тебя зовут Руся, но чтобы мы виделись где-то, кроме санатория…

- Ну вот, - Руся снова улыбнулась, - а уроки труда помнишь?  В школе, в четвертом классе?

«Чего?» - хотела я поразиться.  И осеклась.  Потому что уроки труда в четвертом классе я действительно помнила.  К нам как раз тогда пришла новая учительница по труду, и я очень волновалась, так как с мелкой моторикой, как впрочем, и с ногами, у меня всегда было плохо.  Боялась, что не справлюсь с заданием, и мне поставят двойку.  Но учительница оказалась очень доброй, двойки ставила только отпетым лентяям, а мне помогала.

 Подходила, заглядывала через плечо, спрашивала: «Ну как?  Не очень?  Ничего сейчас поправим. Смотри-ка».   Быстро-быстро складывала, резала, приклеивала и вот уже готовая фигурка, мне оставалось лишь нанести заключительные штрихи и получить затем «вполне законную» четвёрку.  И вот к этой самой учительнице на переменке часто забегала её дочка  Русалина, тоже четвероклассница.  Совершенно по-хозяйски вбегала в кабинет, уточняла:

- Мам, ты теперь к нам же в класс?

И, получив утвердительный ответ, бежала дальше по своим делам.  Или так: приходила, садилась в уголке класса, где мать потихоньку собирала вещи, чтобы перейти в следующий кабинет, и, помогая ей, между прочим,  делилась новостями:

- Представляешь, мам, Сашка в класс живого кота притащил!  Вот увидишь!  А Даня придумал новую шутку, ужас до чего смешно!  А Света забыла дома папку для труда, но ты её не ругай, ладно?  Я ей свою дам.

- Ладно-ладно не буду, - отвечала мать и, смеясь, гладила дочку по голове.

Бывало и вовсе  невообразимое.  Сидим мы все тихо, заняты делом, учительница ведет урок.  И вдруг в класс врывается Руся, растрёпанная красная. 

- Мам, - кричит она, – дай денег!   Мы в столовую пойдем, хочу пирожок купить!

- Русалина! – вздрогнув от неожиданности, но тут же собравшись, строго говорит учительница, - во-первых, не кричи, во-вторых, сколько раз я тебе говорила не входить, когда у меня урок…  И вообще…

- Ну, мам, у нас физкультура!  А у меня освобождение после бронхита, ты же сама говорила.  И у Сашки тоже.  Вот мы и…  Дай, а?  Всего сто рублей… ну, потому что Сашке ведь тоже…

- Ох, Руська! – учительница достает деньги и протягивает дочери, - держи. Но дома мы ещё поговорим.  Кстати, у тебя, кажется, домашки много?  Сразу после столовой, прямиком ко мне сюда, вместе посмотрим.  Может, даже помогу с чем - то до конца урока.

- Спасибо!  Люблю тебя!  - Руся целует мать в щёку и исчезает.

- Эх, нет на неё отца, - вздыхает учительница, - уж он бы… Ну-ну, ребята, не отвлекаемся, аккуратно вырезаем из картона кружок…

Урок продолжается.     

Я знала, что отец у Руси есть, просто работает где-то далеко в другом городе и редко бывает дома.  Неизвестно,  как он повлиял бы на Русю и стал ли влиять вообще, но мать, по крайней мере, в школе никогда не ругала дочку всерьез.  Напротив всегда шутила с ней, ласкала, смеялась.  Жалела, если та жаловалась на ушибленную коленку или содранный локоть, причем Руся  ни капельки не стеснялась того, что мать целует и обнимает её при всех, ведь и сама отвечала тем же.  Я смотрела на Русю и думала: «Эх и повезло же человеку! Мало того, что такая ловкая, в отличие от меня (Руся, кстати, не раз по просьбе матери помогала мне сложить какую-нибудь поделку, если сама была не на уроке), так ещё и мать в школе работает.  Красота!».

  А потом, через некоторое время и учительница, и Руся из нашей школы почему-то ушли, однако, мне они ещё долго вспоминались.  И вот теперь…

- Эй, ты там не спи, слышишь?  Скоро уже, чуть-чуть осталось.

Я медленно перевела взгляд на кушетку, где лежала Руся.  Ощутила её ладонь в своей.  Ладонь была не теплой уже, а горячей, потной.  И не просто напряженной, а каменной.  Ох, да ведь ей же тяжело держать меня столько времени!  Это я комфортно расположила руку, чуть согнув её.  А ей- то пришлось руку, напротив, распрямить полностью, чтобы я могла хорошо за неё ухватиться.  Я хотела было разжать пальцы.  Она заметила.  Сказала твёрдо:

- Держи-держи, мне нормально.  Только не засыпай смотри, говорю же чуть-чуть осталось.

- Руся, - я запнулась, в горле пересохло, - Руся, так это ты?

- Вспомнила, значит, – не то спросила, не то подтвердила Руся.

- Да,..  Но как же…

- Ноги? – Руся грустно улыбнулась, - случайность.  Глупая, дурацкая случайность.

Ты вот, наверное, в школе, глядя на меня с мамой, думала, что мы прям душа в душу живем.  Она мне всё позволяет, а я её целую и обнимаю.  Да, конечно, это так, но были ведь и ссоры.  Приходила я, например, из школы с двойкой, мама и начинала меня  распекать, мол, как ты могла и всё такое.  Я знала, что она права, что надо бы смолчать или сказать: «Прости, больше не буду».  Но вместо этого принималась бурно возражать в ответ, настаивать на своём.  Мама  обижалась, уходила в другую комнату и долго не разговаривала со мной.  И я тоже обижалась на неё и думала: «Ну, где же папа?  Почему его нет?».  А папа был на работе и приезжал только по праздникам.  Но, когда приезжал…  Я не спала всю ночь, а утром чуть свет бежала на кухню готовить, накрывать на стол.  Мама, проснувшись, смеялась:

- Да погоди ты, Руська, он ведь ещё не приехал даже, остынет!  И вообще, дай я тоже поучаствую.

Вместе мы завершали приготовление блюд и спешили на вокзал встречать папин поезд.  И, конечно, я замечала его первой, и первой оказывалась в папиных объятиях.  Дома, хорошенько отдохнув и расхвалив на все лады наши кулинарные способности, папа тащил нас то в цирк, то в кино, то в парк аттракционов.  Причем мы даже не шли, а весело бежали по улицам города, взявшись за руки, заставляя прохожих уступать нам дорогу и провожать удивленными взглядами.  Лёгкий летний  теплый ветер овевал наши лица и трепал волосы.  И так нам хорошо было, словами не передать!  А вечером перед сном папа обязательно заходил ко мне в комнату, усаживал меня  к себе на колени и, вздохнув, говорил серьезно и ласково:

- Ну а теперь, дочка, давай-ка рассказывай, как ты тут без меня поживала.

И я, крепко прижавшись к папе, пересказывала  подробно все свои новости.  Он слушал и тихонько укачивал меня, а перед уходом всегда просил, шептал с нежной строгостью:

- Ты смотри, Руська, береги себя.  И маму береги, ей нельзя волноваться, слышишь?  Обещай.

- Обещаю, пап, – твердо говорила я, целовала его и проваливалась в сон. 

Руся замолчала.  Глаза её блестели.  Рука в моей руке совсем закаменела и мелко дрожала.  Мне тоже стало вдруг тяжело дышать, боль на месте иглы вернулась, а медсестра, как назло, куда-то вышла.  Руся медленно разжала мои пальцы, но руку не убрала.  Посмотрела вверх, на бутылку в стойке.

- Осталось совсем немного.  Дыши глубоко.  Давай вместе, вдох выдох.

- Не могу, – прошептала я, - не могу больше лежать так.  Сейчас дёрнусь.

- Ага.  И иголка выскочит.  Будет больно.

- Мне уже больно.  Позови, пожалуйста, медсестру.

- Не услышит.  Да и не дошло ещё до конца.

- Но…

- Успокойся.  Смотри на меня, - Руся, сама изнемогшая от долгого лежания в одном положении, с трудом легонько поддела мои пальцы своими, заставляя снова сжать её руку, -  вот так.  Лучше?

- Ага, - я выдохнула, -   Спасибо большое.  А откуда ты знаешь?  Ну… как надо?

- В меня эти капельницы часами вливали.  После аварии.

В тот  злосчастный день, как раз  за день до папиного приезда,  подружка уговорила меня съездить с ней и её мамой в торговый центр, купить какие-нибудь обновки.  Дело было зимой, темнело рано, мороз,  да ещё дороги были плохо освещены.  Мама, как узнала про нашу затею, сразу сказала:

- Не пущу, даже не думай.

- Ма, да мы быстро, чего ты?

- Руся…

- Мам, не переживай, всё будет хорошо.  Обещаю.

- Вспомни, пожалуйста, что ты обещала отцу.  Он завтра приедет.

«Действительно, - подумала я, - папа завтра приедет.  И я дала слово не волновать маму, но… Что такого?  Это же всего лишь магазин в пятнадцати минутах езды.  И подруга ждет.  Нет, надо ехать.  Папа поймёт, а у мамы попрошу прощения».  Но ничего этого сделать я не успела.  Едва только мы выехали со двора на дорогу, как машину резко повело вправо, послышался визг тормозов, удар.  И темнота. 

А потом боль.  Страшная, дикая боль в каждой клетке тела.  Я не могла говорить, двигаться, почти ничего не видела и не понимала.  В голове вертелось только одно: «Больно.  Как же больно».  Меня поднимали, перекладывали, куда-то несли.  Вдруг откуда-то из полумрака донесся знакомый голос:

- Руся, доченька!

Мама.  Я с трудом открыла глаза. Белые стены, белый потолок.  Больно.   Как же больно.   Мама стояла возле кровати, на которой лежала я,  и плакала.  И всё повторяла:

- Русенька, доченька, Господи, как же это?  Ведь папа же…  папа скоро приедет…

Больно.  Очень больно.  А… как же подруга и мама ее?   (они, как я потом узнала, почти не пострадали)  Живы или…Мысли путаются, а спросить я ничего не могу, голоса нет и больно дышать.  И вдруг меня будто пронзает током: «Папа!  Папа приедет!  А я…  Как же я пойду встречать его, если не могу шевельнутся?  Как же я накрою ему на стол вместе с мамой?   А гулять? Как мы будем теперь гулять вместе?»  Боль накрывает волной, я задыхаюсь и отчаянно ищу глазами маму.  Она мгновенно ловит мой взгляд и, почти невесомо поглаживая мою недвижимую, каменную руку, шепчет:

- Сейчас, солнышко, сейчас, укольчик поставят и будет легче.  Потерпи чуть-чуть.

От её голоса боль, кажется, немного утихает.  Но затем снова ударяет так, что темнеет в глазах.  «Папа приедет…Я ведь дала ему слово.  Я обещала не тревожить маму и беречь себя, а сама…Что, если папа придет и не узнает меня теперь?   Или ещё хуже, придет, посмотрит на меня,  скажет: « Эх, Руся, что же ты наделала.  Чуть не погубила себя, разволновала маму.  Ты подвела меня, Руся.  Нарушила слово.  Причём не просто пустяком, а очень, очень серьезно.  Мне жаль тебя, но я такое не прощаю…».  Нет, папа, нет, не надо!  Прости!  Пожалуйста!  Чёртова боль!   Я с силой дергаюсь, пытаясь хотя бы сесть в кровати.  Не получается.  Слёзы текут ручьём.

- Врача скорее! – кричит мама, придерживая меня, - Русенька, маленькая, тихо, успокойся!

В палату вбегает врач.  «Папа!» - ору я отчаянно и беззвучно, без всякой надежды.  И вдруг вижу его.  Высокий, загорелый, мускулистый, он быстрым, уверенным шагом подходит к моей кровати, наклоняется и крепко целует.

- Я здесь, доченька, – слышу его ровный, спокойный, родной голос.  И совершенно точно, с огромным облегчением понимаю: он здесь.  Он не уйдёт.

     Руся замолчала.  Она уже давно молчала.   И пальцы её в моей руке снова стали каменными и горячими.  «Ей же неудобно, - подумала я, - ей больно.  Но она не отпускает, держит меня.  Также, как и отец держит её».  Я посмотрела в распахнутое окно процедурной.  Там, за окном, яркими красками цвело лето.  Ясное, безоблачное, с глубоким лазурным оттенком, небо. Куст роз, стоявший под окном, покрылся алыми благоухающими цветами и вносил свою ноту в симфонию запахов.  Шелестели на ветру изумрудно-зеленые листья деревьев, щебетали птицы.  И отчего-то мир за окном то и дело расплывался разноцветными пятнами.   К нам подошла, наконец, медсестра, отключила сначала одну капельницу, потом другую.

- Всё, девочки, можете идти, приходите завтра в это же время.

- Хорошо, - ответила за нас обеих Руся, - спасибо, до свидания.

Мы сели на кушетках, пальцы у Руси дрожали теперь уже явно, хотя она старалась это скрыть.

Кивнула мне

- Ну, до завтра?  Опять ляжем рядом.

- Ага, - ответила я и добавила виновато, - спасибо тебе большое, правда.

- Ерунда, чего там.  Мне даже нравится, когда вместе.

Руся поправила ремешок на башмаке и крикнула в коридор:

- Пап, я всё!

Отец появился мгновенно.  Помог подняться, взял за руки, крепко, надежно.  Так же, как ещё недавно Руся держала меня.   И они медленно, мучительно, невыносимо медленно направились к выходу.

Я тоже встала. Вышла из кабинета,  закрыла дверь.  И только тогда, наконец, выдохнула. 

Иллюстрация