Олег Визер
 

О, эти звуки!

Их слышно даже во время урагана,

даже под водой…

                                                                      И если услышишь их — обратись   

                                                                                             в бегство… Или к психиатру.

Они способны на всё!

Сссиии… шшшиииууусссииии… сссссссииииии…

Так звучит тишина. Тишина внутри нас.

Сссиии… шшшиииууусссииии… сссссссииииии… — это звуки тебя, твоего разума.

Я находился в некоем тоннеле, наполненном светом и этими звуками, и звуки эти не только слышал, но и видел. Да-да, звучит абсурдно — звуки невозможно увидеть, — но, тем не менее, это было именно так. Звуки тишины сопровождались болью. Когда звуки приглушались, боль немного отступала.

ссссииииуууииии…

Да уж, эти звуки способны на всё! Они как мелодия волшебного рожка из сказки, которая заставила полчища крыс повиноваться гипнотическим звукам инструмента и покинуть город, а затем и мир сей.

Мой свистяще-шипящий полёт по тоннелю звуков закончился неожиданно — я выпал из тоннеля и оказался в огненной степи. Звуки исчезли. Но спокойствие длилось недолго: вместе с огнём вернулась боль.

Можно ли привыкнуть к боли? Если бы можно было, не существовало бы ада.

Степь. Зной. Где я? Степь простиралась во все стороны от горизонта до горизонта, под ногами — выгоревшая земля, горячий ветер гулял, невидимыми языками пламени обжигая мне кожу. Пустынность и тишь настораживали. Атмосфера, царящая вокруг, была тревожной. Но худшим являлось то, что я не мог двигаться, чтобы покинуть это место. Спустя время издалека начал доноситься человеческий голос, и надо мной периодически то появлялось, заслоняя собою степь, то исчезало лицо мужчины. Глухим, утробным голосом он спрашивал меня: «Ты меня слышишь, парень? Как себя чувствуешь? Видишь меня?»

Не знаю…

Я не могу ни шевелиться, ни говорить. В голове высвечивались, как на электронном табло, два слова, крупными буквами, сменяющие друг друга: «ОПАСНО» — «БЕЗОПАСНО» — «ОПАСНО»…

Что «ОПАСНО»? «ОПАСНО» — это степь, в которой я оказался. Человек в белом — это «БЕЗОПАСНО». Он желает мне добра и, похоже, знает, как мне выбраться (выбежать — вылететь — выползти — выкарабкаться) из этого гиблого места и унять боль. Он искренне хочет, чтобы я поскорее покинул мёртвую степь, и всё время разговаривает со мной.

«…ты меня слышишь парень ты что-нибудь чувствуешь или нет парень надо крепиться а не то… ты ведь сильный парень всё будет нормально ты выкарабкаешься и ещё поквитаешься с ними… слышишь парень эй ты давай тут не раскисай ты вылезешь из этой передряги…»

Человек в белом — Спаситель.

«…слышишь парень и мне тоже приходилось ох как тяжко приходилось но я вылез и ты вылезешь только терпи… эй-эй-эй тебе надо быть в форме не спи эй-эй-эй парень…»

Не знаю… не могу…

«…парень ну парень ай-яй-яй-яй ну так не годится».

Опять боль. Боль во всём теле. И снова тоннели звуков. От нестерпимой боли моя голова, казалось, раздувается, как воздушный шар, и продолжает разбухать, разбухать и…

Всссссуууушшшиии… шшшшиисссссииии…

Боль сопровождается этими звуками и усиливается по мере наполнения степи чёрным туманом или дымом — так сцена наполняется клубами искусственного дыма.

«ОПАСНО» — «БЕЗОПАСНО» — «ОПАСНО»

Ну где же ты, Спаситель?

Голова разбухает.

И на табло мигает одно только слово: «ОПАСНО! — ОПАСНО!..»

вввшшшуууииисссиии…

ОПАСНО! — ОПАСНО!!! — ОПАСНОПАСНОПАСНОооо…

ВЗРЫВ!..

Тишина…

Ни звуков тоннелей, ни боли, ни памяти, ни Спасителя, ни степи. Покой. Долгожданный. Без боли.

У меня не было желания открывать глаза: так хорошо и спокойно мне давно не было. Я чувствовал невероятный прилив сил и бодрость, какая бывает разве что после длительного сна, которому предшествовали бессонные трудовые будни, или когда после хирургической операции ты медленно пробуждаешься после наркоза и больше не ощущаешь боли, долгое время причинявшей тебе страдания. Я выспался всласть. Дикая степь и тоннели звуков теперь казались всего лишь кошмарным сном.

Я не помнил из прошлого ничего, но, судя по недавнему своему состоянию, за последние дни я, похоже, и правда сильно утомился. Но что, интересно, такое трудоёмкое я делал, чем занимался перед тем, как вырубиться? Странно, что никто не потревожил мой сон. Здесь что, никого нет? Где тот человек в белом халате?

Мне не хотелось открывать глаза, чтобы ответить на свои же вопросы. Позже…

Послышались детские голоса. Откуда здесь дети? Они о чём-то спорили. Кто-то кого-то ругал.

— Это всё ты, ты виноватая! — ругалась девочка, судя по дикции, возрастом лет пяти. — Ты убизала и блосила его…

— Потому что ты меня позвала, вот я и ушла… — оправдывалась виновница.

— Ты могла сказать, сто пока не мозес подойти, — в разговор вступила третья девочка.

— Сколько раз повторять: не отвлекайтесь, сёстры, когда заняты, — голос принадлежал мальчику. — Когда необходимо отлучиться, просите, чтобы вас подменили, не уходите молча.

Послышался тихий плач.

— Теперь он будет злиться на нас.

— Да уж, — согласился мальчишка.

— Попадёт всем.

— Мы сами виноваты, что не следим за новенькими.

— Я же не специально, — всхлипывая, оправдывалась провинившаяся. — Думала, что успею…

— А можно вернуть всё назад? — спросил другой мальчик.

— Только он может всё исправить. Но вряд ли это сделает.

— Мы в ответе за своих подопечных, и если кого-то проморгали, то всё, назад уже ничего не вернуть. Он на такое не пойдёт. Он же предупреждал нас.

— Смотрите, смотрите, он с нами…

Я подумал: я нахожусь в детском саду?

— Какой милый, — чьи-то прохладные пальчики прочертили на моей щеке линию.

— Был… пока ты не заигралась.

— Не надо ссориться. Что произошло, то произошло. Отвечать будем вместе.

— Тише! Он идёт…

Наступившую тишину нарушил громоподобный голос. Бас, по-видимому, принадлежал воспитателю, о котором они говорили, что он будет на них зол:

— Говорил же вам: никогда не отлучайтесь далеко. Смотрите, что вы натворили!

— Я только на секундочку отвернулась, — захныкала провинившаяся девочка.

— Здесь секунда, там — минута! — гремел бас. — У нас год, у них — вечность. Сколько можно повторять: никогда — слышите меня? — никогда не отвлекайтесь! Они должны всегда находиться в поле вашего зрения и в досягаемости, чтобы вы успели прийти к ним на помощь. Вам поручают такое ответственное дело, а вы так халатно к нему относитесь. Вот, пожалуйста, посмотрите, что вы наделали. Теперь он здесь.

— А можно вернуть его обратно?..

О ком они? Кого вернуть — меня?

— Не сметь! — вскипел воспитатель, и мне перехотелось открывать глаза. — Даже не смейте об этом думать! Никогда не просите меня об этом! Запомните: возвращение — смерти подобно. Ишь какие, вернуть они задумали. Разбитое стекло не соберёшь, загубленную жизнь не воротишь…

Да что тут произошло?

Я всё-таки осмелился приоткрыть глаза, но от яркого света сразу зажмурился. Повторил попытку. Когда глаза привыкли к свету, рядом с собой никого не увидел! Где дети? Я слышал их голоса, но рядом их не было. Определённо, я находился не в помещении: ни потолка, ни стен. Подумал было, что лежу на крыше небоскрёба. Надо мной простиралось безоблачное голубое небо. Невидимые дети продолжали разговаривать прямо возле моего уха, перебивая друг друга.

Я привстал на локтях, и вид, представший предо мною, приятно удивил меня. Какой красивый мир! Я облегчённо выдохнул: слава богу, это не степь.

Откуда-то доносилась тихая мелодия, и так блаженно она звучала. Через всё небо радуга, мостиком перекинутая, переливалась всеми цветами и оттенками. Окружающие предметы и явления воспринимались непривычно и почему-то ассоциировались с камнями. Солнце, которое постоянно находилось в зените — и день, похоже, никогда не заканчивался — походило на жёлтый гиацинт, символ постоянства и мудрости, и придавал уверенность. А неповторимые ароматы, которыми был наполнен воздух этого мира, напоминали сапфир, символизирующий чистоту и непорочность. И не было здесь ничего постоянного: всё менялось и преображалось на глазах; один пейзаж накладывался на другой: разноцветные леса или дальние луга за рекой сменялись гордыми и благородными горами, увенчанными снежными шапками-ледниками, весело искрящимися на солнце; и похожи были горы на моховой агат, укрепляющий силу духа и наделяющий смелостью и рассудительностью. Спустя время на месте гор вырастали густые леса, похожие на хризолит, привлекающий удачу и защиту. И что-то чудотворное случалось со зрением: происходила аккомодация, и все предметы просматривались одинаково, на каком бы удалении от меня ни находились: будь то леса или холмы на дальнем плане, на десятки километров удалённые от меня, будь то поля и луга, расположенные у самых моих ног. Невероятно, но у меня получалось видеть всё одновременно, и ничто друг друга не заслоняло, хотя и не было прозрачным. Так, за высокой горной грядой я преспокойно созерцал фиолетовую гладь моря, похожего на аметист — камень гармонии и миролюбия. И в море том просматривался остров, называемый Патмос; и видел я Ангелов, спускающихся с небес; и видел гору Сионе; а на переднем плане — чистую реку Жизни, белую и прозрачную, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца.

А не в раю ли я?

Ангелы в длинных белых гиматиях, накинутых поверх хитонов, неторопливо спускались с небес в сопровождении детей разных национальностей, одетых в одинаковые длинные белые рубахи. Нескончаемая вереница детей бесконечной лентой тянулась от облака в небе, из которого они выходили, ко мне. Дети, как белые мотыльки, выпущенные в комнате, заполонили собой всё пространство вокруг, отчего у меня в глазах зарябило.

— Он с нами! С нами! — радостно кричали дети, заметив моё пробуждение.

— Простите нас…

— Как вы себя чувствуете?

— Не беспокойтесь, у нас хорошо.

— И тихо.

— И светло…

— Вам понравится.

— Вы только не злитесь на неё, она новенькая.

— Я не специально…

— Вы теперь в безопасности.

Дети с пристрастием рассматривали и трогали меня, задавая вопросы.

— Что вы здесь делаете? — спросил я мальчика пяти лет.

— Мы живём тут, — за него ответила девочка такого же возраста.

— Вы ангелы? — уточнил я.

— Нет. Мы помогаем Ангелам.

— Людей стало слишком много, и они не справляются…

Сквозь облако детских душ просочился Архангел, несущий в руках белые розы. Он пояснил:

— Не всегда мы успеваем помочь людям. Иногда дети отвлекаются, что приводит к печальным последствиям.

— И вас не уберегли. Це вона винувата, — пожаловался мальчик, и меня

/…ввввсссссэээуууусссс… ввссииууушшиии… вввсссэээууушшшииии…/

словно током ударило — я услышал знакомый акцент! И хорошо знал это слово, произнесённое с характерным «це».

— Ты откуда? — торопливо спросил я паренька.

— Я? — переспросил он и, недолго думая, ответил: — З Украины, из Донэцька.

— Мы из Донбасса и Луганска, — добавил кто-то позади меня.

— А кто-то из других стран.

— Мы все погибли…

Голоса детей затихли. В ушах зазвенело, засвистело, а голова наполнилась звуками, несущимися по

/ввссииууушшиии…   вввсссээуушшннниии… ввээссээуушшшнниииккк…/

натянутой струне в тоннеле. Звуки слились, выстроились в определённом порядке, образовав сочетание букв, сложившееся в знакомое слово, вспыхнувшее перед глазами горящими символами: ВЭСЭУШНИК.

Вспомнил! Не всё, но кое-что я вспомнил. Степь… огонь… Спаситель… взрыв… боль…

Вэсэушники, Донбасс… Погоди-погоди…

Глаза ослепила вспышка, подобная взрыву противотанковой мины. Когда свет рассеялся, передо мной, окутанная серым дымом, возникла фигура вооружённого нациста — украинского бандеровца.

Начала проявляться картина последних минут моей жизни. Война. Дым, гарь, копоть; взрывы снарядов, свист пуль. Солнце в саже, Луна в крови. Атака. Засада.

Нас осталось четверо. Мы нарвались на нацистов, не успев покинуть позицию вместе со своим подразделением. Отряд бандеровцев накрыл нас прямо в окопе. Двоих из нас они застрелили сразу, а меня и Лёху зачем-то оставили. Пленить нас бандиты не собирались, да мы и не рассчитывали на снисхождение: известно, что укронацисты вместе с зарубежными наёмниками в плен редко берут. Лишние хлопоты им ни к чему. Расстреливают на месте. Вот и нас они решили использовать по максимуму: снять видеоролик на камеру мобильного телефона прямо в окопе.

Мы стояли на коленях на дне траншеи, рядом с трупами убитых товарищей, руки за голову. Двое нацистов спрыгнули в окоп. Один из них, пухлолицый и с шакалячьими повадками, включил телефон и стал пристраиваться, определяя расстояние и место для съёмки. Второй нацик был, похоже, за главного в этой шайке. Он смотрел на меня с Лёхой с такой лютой ненавистью, будто мы только что расстреляли его родных. По выражению лица нациста было нетрудно догадаться: в живых он нас оставлять не намерен.

Ленивой походкой главарь подошёл к нам и встал напротив, пожёвывая жвачку. На лице — волчья ухмылка. Он снял с плеча автомат М15 и направил дуло мне в лицо, водя им кругами перед моим носом. Затем выплюнул жвачку на спину убитого бойца и, обращаясь ко мне, заговорил на украинском языке:

— Скажи своим олухам, щоб кидали зброю и бигли до дому. А то ми всих повбиваэмо до биса.

— Что? — я не понял смысла некоторых слов.

Бандеровец посмотрел на меня как на ничтожество, недостойное жить.

— Що, орк, мову не разумиэш? А навищо прийшов сюди? Хто тебе кликав? — Он направил автомат на моего товарища и прострелил ему колено.

Лёха упал и взвыл от боли, держась за раздробленный сустав. Нацист посмотрел на него, скривился от отвращения и выстрелил парню в голову.

— Добре, переведу тоби, хоча мене блювати тягне вид москальской мови.

Бандеровец присел на корточки напротив меня: теперь наши глаза находились на одном уровне. Он не скрывал свою брезгливость ко мне и демонстративно корчил рожи, дразнил меня, как невоспитанный мальчишка передразнивает обезьяну в зоопарке. Потом шмыгнул носом, вобрал в себя добрую порцию носовой слизи и — я уж было приготовился принять плевок в лицо, — но... со смаком он сглотнул её.

— Коротше, скажи своим горе-воякам, щоб кидали автомати и йшли до дому, поки не пизно. Це ти разумиэш, вивца? А то повбиваэмо вас всих до одного. Та не просто вбъемо, це дюже мило, а ризати по частинах станемо, як порося. Ти зразумив?

Я не ответил. В голове: погибшие товарищи, лица моих родителей. Единственное, о чём я по-настоящему сожалел в тот миг, так это о том, что не всё запланированное в жизни выполнил. Лишь с горечью подумал: «Блин, жаль, что до Карпат не дошёл».

Нацист поднялся и обратился к фотографу: — Включай, Петро, мобилу. — И повернулся ко мне: — Ти, тошнотик недоношений, говори, щоб братани кидали зброю и валили з Украйни.

На мобильнике загорелся красный огонёк: запись началась. Надо было говорить. Хоть что-то говорить. Сказать на камеру то, что эти подонки просили и, возможно, остаться в живых, или отказаться и бесславно погибнуть? Но ведь сколько раз я проигрывал подобный момент, определяя своё поведение в такой ситуации, надеясь, конечно, что до этого не дойдёт. Потому мне долго мешкаться не пришлось: для себя я всё давно уже решил и был готов к такому исходу. Я собрался с духом, вздохнул и уверенным взглядом посмотрел в глазок камеры. Вспомнил подвиг дагестанского полицейского и, как можно чётче и громче, твёрдым голосом выкрикнул:

— Бейте нацистов, братья, бейте! Идите до конца, зачистите до самых Карпат! Победа будет за…

/вввсссиииууушшшиии… ссссиииуушшшиии…/

Тоннели звуков — боль — Спаситель — степь — тревога и умиротворение…

Я вернулся из прошлого. Дети стояли вокруг меня.

— Что со мной случилось? — поинтересовался я. Нет, я совсем не переживал, просто хотел понять, что произошло со мной конкретно.

— Не беспокойтесь, скоро вы привыкнете, — успокоила меня девочка с длинной косой, — и всё поймёте. В первый раз такое у всех бывает.

Архангел со свечой и зеркалом из ясписа разъяснил:

— Вы погибли на войне по вине одной из наших помощниц. — Он указал на крошку, прячущую заплаканное лицо в ладошках. — Она заигралась, на минуту отвлеклась. Именно в ту минуту можно было спасти вас. Ваших убийц настигла кара сразу после того, как они расправились с вами. Помощь к вам пришла через две минуты, но было уже поздно, вы потеряли много крови. Минутой бы раньше... Но что произошло, то произошло. Теперь вы с нами, и некоторое время пробудете здесь, пока Отец Наш Небесный не определит ваше дальнейшее место пребывания.

Что ж, значит, я погиб. Хм. Так странно: мне совсем не грустно, что я умер. Всегда считал, что смерть — это что-то неприятное и страшное. Так как я мало и смутно что помню из своего прошлого, наверное, поэтому и не жалею ни о чём. А то, что помню, серьёзно не воспринимаю. На последние трагические минуты своей жизни я смотрю как сторонний наблюдатель. Моя жизнь, моя смерть — как чья-то чужая судьба. Это как в учебнике по истории читать статью о Бородинском сражении или о Сталинградской битве. Но как бы я ни воспринимал земную жизнь теперь, находясь на Небесах, я всё равно остаюсь человечным, и душа, которой я был наделён, не зачерствела; как и прежде, я испытываю чувства милосердия, сострадания и любови. Как мы переживаем за судьбу главного героя, читая роман, точно так же мне небезразлична и судьба людей, оставшихся внизу, под облаками. И это радует больше всего — я остаюсь человеком даже на небесах.

— Вы видели моего папу? — тормошил мой рукав пухлый мальчик семи лет.

Я сразу подумал про…

— А как зовут твоего отца? — спросил я у него, догадываясь, чей он сын.

— Семён. Папа сейчас на войне, — с гордостью ответил малец.

— Да, я видел его, сынок. Он помнит о тебе. И любит тебя. Он мстит за тебя и за всех вас, детей...

— Я знаю. Я же всегда рядом с ним. Он будет жить долго, мой папа. А вы награждены медалью за мужество. Ваш поступок бессмертен. Своим примером вы сподвигаете тысячи, сотни тысяч бойцов на подвиг, на защиту Отечества.

Значит, польза от меня осталась. Это главное. И я остаюсь в памяти людей.

— Мы вместе с Ангелами храним наших отцов и матерей, — вступила в разговор девушка.

— А за остальными, значит, такими, как я, можно и не следить, получается, — сыронизировал я и поспешил успокоить детей. — Да ладно, не обижайтесь, шучу я.

— Простите меня, — попросила прощения девочка, которая забыла про меня, играя с подружкой. — Я нечаянно.

Я протянул руку, погладил её волосы и про себя подумал: «Так вот он какой, мой Ангел-хранитель. Вернее, какая», и усмехнулся: «Я — ангелом забытый».

— Нет, я нисколько не обижаюсь на тебя, — успокоил я девочку. — Мне правда хорошо здесь, с вами.

Херувимы и Серафимы позвали Архангелов, те, в свою очередь, Ангелов, а последние — детей; и, словно облако белоснежных бабочек, они вспорхнули ввысь и разлетелись по всему небу. Напоследок я о кое-чём, что меня особенно беспокоило, успел спросить у мальчишки, пока тот не улетел:

— Мы очистим Украину от нацистов?

Парень улыбнулся, задумался, рассматривая что-то в пространстве, видимое только ему одному, и уверенно ответил:

— Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

Именно такой ответ я и хотел услышать.

Что ж, работайте, братья, работайте! Доведите дело до конца. Терпения вам. Да пребудут с вами Ангелы!

Илл.: Художник Полетаев М.А. Раскол русского мира. 2022 г.