Продолжение исторической повести "Мертвая петля Ткачева"    

Глава 11

Бурче немного задержался на каком-то важном совещании и присоединился к мужчинам, собравшимся у Гольцшмидта на Садово-Каретной, только после третьего тоста. 

Поочерёдно вынимая из портфеля, выставил на стол бутылку дорогого армянского коньяка, положил коробку подарочных конфет «Мишка косолапый» и передал Ткачёву завёрнутую в газету пачку листов со словами:

– Это сокровище в четыреста двадцать карат, Вячеслав Матвеевич, я забрал из «Воениздата», как вы просили.

– Вы у меня мысль с губ сорвали, – мгновенно отреагировал Мосолов, подхватившись со стула с неожиданной для семипудового человека лёгкостью.

– Правильно сделали, что забрали, Евгений Фёдорович! – резюмировал Гольцшмидт, обращаясь к Бурче, одновременно откупоривая бутылку и наполняя фужеры для следующего тоста.  – Иначе редакция оставила бы их пылиться в своих архивах. Или, что ещё хуже, передала кому-либо из высокопоставленных лиц для рецензии. А те с вердиктом «не подходит», имея тесные связи с издательством, вскоре пустят их как свои труды в печать с небольшими переделками или сокращениями.

После сказанного хозяин квартиры подошёл к окну, распахнул его настежь и задернул тюлевой занавеской. После чего вернулся назад и на правах тамады предоставил слово наконец-то дождавшемуся своей очереди Мосолову.

– Вячеслав Матвеевич, как я уже отмечал в письме, вашу рукопись прочёл запоем! Все поставленные вами задачи решены досконально! – зычно пророкотал летчик. – Если бы от меня зависело издание этого труда, то, уверен, после его опубликования наши авиационные старики намного помолодели бы, а молодёжь нашла пример для подражания! Исходя из вышесказанного, хочу выпить за то, чтобы ваши «Воспоминания», как дорогой бриллиант, поскорее украсили книжные магазины всего Советского Союза!

– Ххаа-роший  тоо-ст, – медленно, словно бархатом окутывая каждую букву, произнёс Шавров,  совокупно наслаждаясь ароматным послевкусием от выпитого. Затем он поставил фужер на стол и продолжил говорить естественным тоном. – Только, Иван Евсеевич, чтобы бриллиант засверкал всеми красками в современных реалиях, его нужно ещё хорошенько отшлифовать и отполировать.

– Откровенно говоря, Вячеслав Матвеевич, я тоже считаю, что некоторые моменты в рукописи нуждаются в политической «причёске», – согласился с Шавровым Гольцшмидт и взялся в очередной раз наполнять фужеры, скрупулёзно стараясь разлить поровну из того, что оставалось в бутылке.

Досконально решив (как выразился бы Мосолов) поставленную задачу, он спрятал пустую бутылку возле ножки стола под скатертью, после чего выпрямился во весь свой невысокий рост и голосом лектора с институтской кафедры разъяснил смысл заявленного тезиса:

– Например, у вас слишком демонстративно выглядит частое упоминание Александра Михайловича в качестве «Великого Князя». Тем более что этот титул и обращение к нему «Августейший» вы пишите с заглавных букв.

Гольцшмидт. Добрый, любезно-заботливый Гольцшмидт, который несколько последних лет с нежностью няньки опекал и всячески оберегал своего командира, после четвёртого бокала (несомненно, под воздействием резкого всплеска дофамина) принялся поучать его.

– Я написал, как в действительности всё это называлось тогда, – попытался оправдаться Ткачёв, но Гольцшмидт настаивал на своём.

 – В современной литературе даже слово «бог» употребляется со строчной буквы, – с непреклонной решительностью заявил он. – Поэтому не следует давать повод для дополнительных придирок. Да и вообще, упоминание титула в тексте необязательно и можно заменить его должностью  «авиаканца» или «генерал-инспектора русской авиации», наконец. Правильно я говорю, Евгений Фёдорович? Вам слово!

Бурче, самый трезвый из собравшихся, с улыбкой посмотрел на хозяина квартиры, у которого после пламенной речи горели щёки. В придачу произошла небольшая заминка: когда Гольцшмидт усаживался на стул, он нечаянно столкнул пустую бутылку под скатертью, и та с гулким звоном покатилась под ноги Шаврову.

Говорить о серьёзных вещах в такой обстановке, вероятно, не стоило, но в этот момент Шавров, не заостряя внимание на отвлекающее дребезжание под столом, поддержал беседу:

– Правда, Евгений Фёдорович, вам лучше всех, как говорится, известны тайны мадридского двора. Дайте, пожалуйста, совет, чем можно помочь, чтобы спасти книгу для истории русской авиации.

– Ну, хорошо, – не стал упрямиться Бурче. – Изначально я думал ограничиться тостом. Но раз пошёл такой разговор, выскажу своё мнение. Только, разрешите, не буду подниматься с места.

Он обхватил ладонью шарообразную чашу заполненного на четверть фужера и начал вращать напиток, насыщая его кислородом. После чего поднёс к лицу, но, даже не пригубив, тут же поставил фужер на стол. Видно, процесс успешной аэрации позволил ему быстрей подобрать нужные слова, и Бурче, переведя взгляд на Ткачёва, заговорил:

– Дорогой Вячеслав Матвеевич! Никто лучше вас не смог бы написать о зарождении военной русской авиации. И веским доказательством являются четыреста двадцать страниц «Воспоминаний», где изложено множество исторических моментов и обобщений, особенно по периоду Первой мировой войны, которые ещё нигде не были освещены и опубликованы. С этой точки зрения исключительная ценность книги несомненна.

 Но, как я сообщал раньше, чтобы рукопись была издана, она, к сожалению, в угоду современной конъюнктуре нуждается в серьёзной переработке. Если вы дадите согласие, я обещаю взять на себя окончательное её редактирование.

Однако вам ещё следует поработать над концовкой книги. Желательно вставить туда обличительные моменты по адресу большинства контрреволюционного офицерства, когда вы командовали врангелевской авиацией. Написать о том, как вы оказались в эмиграции и страдали без Родины. И как успехи социалистического строительства в СССР произвели в вашей душе перелом: убедили в том, что большевики не погубили, а наоборот возвеличили нашу Родину.С таким подходом, Вячеслав Матвеевич, нам легче будет получить указание от самых высоких инстанций на издание вашего труда.

– Что касается меня, я бы не советовал переделывать рукопись, – к удивлению всех присутствующих на таран с Бурче пошёл тучный добряк Мосолов, который прежде редко был замечен в дебатах. – Иначе из неё можно вытравить дух времени, без чего она не станет такой интересной.

У нас так повелось, что о князе, тем более великом, надо писать только плохое и ничего не упоминать хорошее. В то же время современные учёные-марксисты учат: историю нельзя ни улучшать, ни ухудшать. Вот попробуй быть здесь объективным…

Видно, посчитав, что сумел расправиться с оппонентом, он сделал короткую паузу. Широкой загрубевшей ладонью смахнул капельки пота со лба, после чего заключительные фразы сопроводил протяжным вздохом и попросил Ткачёва:

– Я понимаю ваше положение, Вячеслав Матвеевич, чтобы увидеть напечатанными свои воспоминания, вы вынуждены идти на уступки. Только, пожалуйста, сильно не подстраивайтесь под настроения редакции и рецензентов, иначе выйдет не мемуарный труд, а нечто выхолощенное вроде исторического очерка…

– Вы говорите всё правильно, Иван Евсеевич, но не конструктивно, – остепенил неожиданно сорвавшегося с тормозов лётчика-испытателя опытный авиаконструктор Шавров. – Если «не причесать» рукопись, она не будет напечатана. Вот, исходя из этого, и делайте выводы, что важнее.

Взгляд Бурче упал на принесённую им и никем пока не распечатанную коробку подарочных  конфет, которые сам недолюбливал из-за того, что спрятанные в шоколаде дроблёные орехи у него в зубах застревали. Но об этом он не стал ничего говорить. Молча раскрыл её и протянул Мосолову для пробы, а в знак солидарности с Шавровым поддержал его мысль словами:

– Я думаю, учёные-марксисты тут ни при чём. Зачастую, чтобы определённые факты заработали, они нуждаются в красивой обёртке. История любит мифы.

За столом воцарилась пауза.

«Фа-фа», – робко заявил о себе звук клаксона и мгновенно осёкся. Через открытое окно с Садово-Каретной улицы доносился монотонный гул и шуршание от машин и автобусов. Свисая с деревянных карнизов, лениво, словно морская гладь во время штиля, едва покачивались полупрозрачные бирюзовые занавески, будто утверждая незыблемость установленного миропорядка: «Га-би-тус… га-би-тус…».

Старый генерал с каменным лицом сфинкса наблюдал за их колыханием, в то время как все ждали его реакции на спонтанно возникший спор. По застывшей на лице усмешке, ровному, устремлённому в занавешенное окно взгляду было ясно: он всё понимал.

– Откровенно говоря, краткую исповедь, которую вы предлагаете для концовки, мне придётся выражать в очень деликатной форме, – прервал молчание Ткачёв и обратился к Бурче. – Я не могу, Евгений Фёдорович, строить своё благополучие на слезах и несчастьях моей жены, которая живёт в доме престарелых во Франции. У неё ослабленное сердце и тяжёлая степень гипертонии. Она так больна, что зачастую не выходит из своей комнаты.

На чьи средства содержится этот дом, я не знаю. Мне только известно, что живёт она в отличных условиях. А вот если то, что я напишу, кому-то там не понравится, её вышвырнут из этого дома, и я не смогу, даже если заберу сюда, предоставить ей всё, что она сейчас имеет…

Ткачёв умолчал о других причинах, которые требовали от него деликатности, тем не менее, дал согласие на доработку рукописи.

Когда задумывал свой труд, нелегко восстанавливались по памяти события почти полувековой давности. Его ордена лежали в сундуке жены, который хранился в подвале дома для престарелых в Ганьи. Там же хранились книги, журнальные статьи, написанные в годы эмиграции. В них по горячим следам генерал подытожил роль авиации в Первой мировой и Гражданской войнах, да ключик к желанному сундуку подобрать было невозможно. Поэтому, чтобы освежить воспоминания, он изрядно перелопатил архивные хранилища в Москве.

Но, как оказалось, ещё мучительней пришлось ломать и переделывать ранее подготовленный к печати текст. Бурче настаивал: «Надо показать моральное разложение врангелевских авиаторов!».

Да, всякое случалось. Встречались и среди белогвардейских лётчиков шкурники. Однако если оттенять только эти моменты, значит вытравить из сердца Казакова, Дыбовского, Лемана, Стрельникова, не щадивших «живота своего» ради России, но не признавших большевиков?!

Коммунистическая партия и лично товарищ Хрущёв считали, что современная мемуарная литература не должна «захламлять» мозги советских читателей, поэтому приветствовались такие строки, которыми пестрела периодика: «После первых воздушных боёв беляки потеряли охоту к полётам… Исключительное мужество позволило красным лётчикам отбивать все удары численно превосходящего противника… Старенькие «ньюпоры» становились грозной силой, когда их пилотировали наши бесстрашные бойцы…».

Ещё в разгар НЭПа профессор Преображенский предупреждал: «Не читайте советских газет!», – потому что их чтение заменяет собственные мысли и угнетает нервную систему. По вполне понятным причинам Вячеслав Матвеевич не был знаком с повестью М. Булгакова, а газеты просматривал регулярно. Но совсем другое дело – изучение архивных документов, позволившее воссоздать истинное положение дел на фронтах Гражданской войны. И надо сказать, некоторые нюансы его приятно удивляли.

В одном из донесений он прочитал, что перед началом боевых действий под Перекопом начальник авиации 13-й армии Коровин ходатайствовал перед своим руководством об усилении авиаотрядов на врангелевском фронте, так как Ткачёв, обладающий превосходством в воздухе, представлял для красноармейцев большую опасность. На что последовало сообщение: «Центр работает не в силу истерических выкрикиваний на фронте недисциплинированных начавиармов, а руководствуясь как необходимостью, так и возможностью… И призовите тов. Коровина к порядку».

Последовавшие за этой перепиской трагические для красных события подтвердили: правда оказалась на стороне Коровина, что вынужден был признать авиадарм Южного фронта Павлов.

«Генерал Ткачёв, – отметил он в своём сообщении, – обеспечил большую тактическую удачу белой авиации, из-за чего кавкорпус товарища Жлобы понёс крупные потери».

Читая об этом, Вячеслав Матвеевич вспомнил, как в Сербии делал для членов Русского общества ревнителей военных знаний доклад по вопросам тактического применения авиации в манёвренной войне. И как бы сами собой стали всплывать картинки из хроники тех лет, о чём он когда-то рассказывал…

15 июня 1920 года его авиаразведка обнаружила крупную группировку красных в районе Токмака, что позволило своевременно принять меры для предотвращения серьёзных последствий на угрожающем участке фронта. Врангелевское командование не располагало там достаточными силами, поэтому для задержания конницы противника был брошен воздушный резерв.

В течение трёх дней бомбометанием и обстрелом из пулемётов с незначительной высоты лётчики полностью дезорганизовали неприятельские ряды. Артиллеристы рубили постромки и бросали орудия, стремясь поспешным бегством избавиться от воздушных атак. Паника была настолько велика, что выжившие всадники соскакивали с лошадей и прятались по деревням, где вылавливались подошедшими позже подразделениями белогвардейцев...

Комок подкатил к горлу, когда Вячеслав Матвеевич познакомился с аналитической запиской красного авиадарма Павлова: «Генерал Ткачёв был несомненно талантливым офицером царской армии, а в период Гражданской войны являлся самым сильным организатором и тактиком в применении авиации. Помощники Ткачёва – Гартман, Доставалов, Шереметьевский, Туношевский и другие – тоже хорошо знали своё дело. Большинство лётчиков его отрядов имели солидный боевой опыт, приобретённый за годы мировой войны».

Вот и попробуй после такой оценки противника описать моральное разложение врангелевских авиаторов!

В глазах зарябило. Сотни мелких чёрных мушек слились в пляшущую сетку. Учащённо дыша, старик заёрзал на стуле и забормотал пересохшими губами:

– Воды… воды…

Мгновенно отреагировав, к нему подбежала сотрудница читального зала:

– Вячеслав Матвеевич, что с вами? Вот, возьмите, пожалуйста!

У молодой женщины были золотисто-волнистые волосы, как у Нади тогда… в Келермесской, когда он вернулся из Майкопа… после тюрьмы… Красные хотели его расстрелять, но местные казаки выкупили и взяли на поруки. Станичники называли Надю «жгучей блондинкой»…

Через год, в декабре девятнадцатого, они повенчались в Екатеринодаре. В Дмитриевской церкви.

Потом был Перекоп… Крым… Эвакуация…

– Вячеслав Матвеевич, – выпейте, пожалуйста, – повторила женщина, подавая стакан.

Постепенно отрешённость во взгляде стала исчезать. Он сидел в читальном зале Военно-исторического архива. Сознание возвращалось…

ПРИМЕЧАНИЯ

1.    Дофамин – вещество мозга; гормон, отвечающий за мотивацию и побуждающий к действию для достижения цели.
2.    Авиаканц (авиационная канцелярия) – полевое управление при ставке Верховного Главнокомандующего.
3.    Аэрация – насыщение кислородом.
4.    Казаков А.А. (1889-1919) – военный летчик, признанный самым результативным русским летчиком-истребителем периода первой мировой войны; Георгиевский кавалер (1917); в Гражданскую войну – командир Славяно-Британского авиационного отряда Северного фронта (1918-1919). 
5.    Дыбовский В.В. (1884-1953) – военный летчик 20 корпусного авиаотряда (1914-1915); Георгиевский кавалер (1915); в 1915-1917 гг. возглавлял в Англии отдел приема авиационного имущества; после Февральской революции 1917 года в Россию не вернулся.
6.    Леман Э.Х. – военный летчик 19 корпусного аваиаотряда, награжден Георгиевским крестом 4-ст. (1916); Георгиевским крестом 3-ст. (1917);  Орденом Святого Георгия 4-ст. (1917);  тяжело ранен в воздушном бою (1917); после Октябрьской революции застрелился ( 4 декабря 1917 г.).
7.    Стрельников И.С. (1886-1926) – военный летчик 20 корпусного авиаотряда; награжден Георгиевским оружием (1915), начальник авиационного дивизиона при Дунайской армии (1916-1917); награжден орденом Святого Георгия 4-ст. (1917); в Гражданскую войну участник Белого движения на юге России; генерал-майор; умер в Сараево.
8.    Повесть Булгакова М. «Собачье сердце» впервые была опубликована за рубежом в 1968 г., а в СССР – в 1977г.
9.    Павлов И.У. (1893-1936) – военный лётчик 1-й истребительной авиационной группы (1917); старший унтер-офицер (1917); в Гражданскую войну – командир 1-й советской истребительной авиации Восточного фронта (1918-1919); командующий авиацией Южного фронта (1920); кавалер двух орденов Красного Знамени.
10.    Гартман М.Е. (1890-1960) – военный лётчик; начальник 8-го армейского авиаотряда (1915-1917); награждён Георгиевским оружием (1915); полковник(1917); в Гражданскую войну – штаб-офицер для поручений при управлении авиации Русской армии (1920).
11.    Достовалов – военный лётчик; в Гражданскую войну – помощник начальника Управления авиации русской армии (1920).
12.    Туношевский И. Н. (1887-1976) – военный лётчик; начальник 11-го корпусного авиационного отряда (1915); награждён Георгиевским оружием (1917); подполковник(1917); в Гражданскую войну – помощник начальника авиации Русской армии (1920).

Илл.: Алексей Жуков, "Коньяк и фрукты", холст/масло 50см x 80см 2004 г.