Говорят, человек с годами врастает в свою судьбу, как дерево в землю — корнями держится, а куда ствол повернет, одному Богу ведомо. Только и дерево иной раз кривым вырастает, хоть почва добрая.

Вот взять хотя бы братьев Сергеевых — Григория и Сергея. Фамилия у них громкая когда-то была, «бывшая генеральская», а теперь род захирел. В одном доме росли, а жизнь у каждого сложилась по-разному — будто они и не из одной миски борщ хлебали.

Старший, Григорий Арманович, ныне на всю округу известный дед-ворчун. Идёт по улице — палкой стучит, брови седые насупит, словно туча с моря набежала прямо на его лицо, одного соседа за покосившийся забор отчитает: «Ты что, дорогой, совсем совесть потерял? Твои куры проклятые ко мне в помидоры лезут!», другому замечание сделает, что хурму собирать ленится — плоды падают, гниют, по тропинке ходить мешают, аж ноги в этой каше разъезжаются. Глаза у Григория уже бледно-голубые, слезящиеся, но цепкие — любой непорядок увидят, даже если тот непорядок за три двора спрятался. А ведь смолоду первый парень на деревне был! Кудрявый, весёлый, гармонь в руках у него точно сама плясала. Всё ему давалось легко — и учёба, и работа. Мать любила его той особой, трепетной любовью, которая порой хуже равнодушия: первенец, надежа, кормилец — всё ему, всё для него. Последний кусок сахару — Гришечке, новые сапоги — Гришечке, а Серёжка младший пусть в старых ходит, пока коленки не засинеют, да штаны подшитые донашивает.

Отец же, человек суровый и молчаливый, на самом деле ленивый, но гордый, в женино баловство не встревал, только отмахивался: «Мать, чего лезешь, мужики сами разберутся, ты лучше кинзу нарежь». Вот только не разобрались братья тогда, не разобрались. Так и пошла трещина по фамильному фундаменту.

Думали, Гриша вырастет — в люди выйдет. Мать ему ещё в школе лучшее будущее пророчила: университет в городе неподалёку, профессора, почёт. Она не хотела любимого сына далеко отпускать — но и держать подле себя постоянно боялась. А Гришка всё равно устал, не от учёбы — от удавки под названием «лучшее будущее», которую мать каждое утро затягивала на его шее любовью.

Мать будила его затемно: «Гриша, вставай, ты же первый ученик, тебе сегодня доклад читать», сама ему рубашку наглаживала и галстук завязывала. Одноклассники бывало звали на речку — а мать за голову хваталась: «Ты что, Гриш, у тебя ж олимпиада через неделю!» ну так и получалось Гриша шёл на олимпиаду, решал её, а по дороге домой сворачивал в кювет и бил кулаком по пыльным камням и битому щебню — пока костяшки не сдирал в кровь. Не хотел он быть профессором, ему бы иногда просто лежать на сеновале, глядеть, как плывут облака, и не слышать, как мать ходит по кухне и шепчет сама себе: «Сынок-то у меня, сынок... Всех переплюнет».

Как-то вечером попробовал Гриша сказать матери: «… а может, я не в университет? Ну его...работать пойду…». А она как услышала так и замерла на полуслове, потом заплакала — не громко, так, подвывая: «Ты что, сыночек? Ты у меня надежда... Кто ж тогда если не ты? Отец? Он молчит, как рыба. Серёжка? Он сам не вытянет...Я от любви это, Гришечка, ты не серчай на мать».

Одним утром Анна Тихоновна положила на его стол книгу: «Как поступить в вуз без репетитора. Автор — профессор Ачивари». Тот самый профессор, с которым мать когда-то в одной столовой чай пила: «Я договорилась, Гришечка. Он твоё сочинение лично проверит».

Тогда Гриша тайком от матери сходил в университет — посмотреть, где можно завалить нарочно, чтобы было не сильно стыдно. Мысль пришла не вдруг — она подкрадывалась месяцами. Он не хотел проваливаться. Он хотел, чтобы его отпустили. И если мать не отпускала сама, её надо было подтолкнуть в этом решении: не позором — нет, просто досадной осечкой. «Что ж, Гришечка, в следующий раз получится». А в следующий раз это — армия и два года свободы. Два года дышать полной грудью.

И вот, за месяц до выпускных, Гриша вдруг успокоился. Совсем. Перестал спорить. Даже улыбаться начал — криво только как-то, но мать этого уже не замечала даже, а Серёга наоборот — косился на брата.

Вечер перед последним сочинением выдался душным. За окном в тополях трещали цикады, рядом мать гладила ему завтрашнюю рубашку, утюг тяжело дышал паром.

— Ты, главное, не волнуйся, — говорила она, не поднимая головы. — Я с Ачивари договорилась. Он на проверке. Если что не так — он поправит. Ты только напиши, Гришечка, от души. О Родине. Он любит, когда от души.

Ночью Гриша не спал. Лежал на спине, глядел в потолок, в соседней комнате посапывала мать, внизу, в пристройке, тихо ворочался Серёга. И Гриша вдруг отчётливо понял: если он завтра напишет сочинение так, как умеет — чисто, сильно, с той самой «душой», которую ждёт Ачивари, — то мать затянет узел уже намертво, и полетит: профессорская кафедра, потом аспирантура, потом жена, которую выберет мать, потом жизнь, в которой он будет не жильцом, а экспонатом.

«Не хочу», — прошептал он в подушку.

Наутро он пришёл в школу. В актовом зале пахло пылью и хлоркой. Разложили листы — плотные, с голубоватыми каёмками. Он взял ручку. Посидел ровно пять минут, глядя в белый лист.

Через неделю пришёл результат: «неудовлетворительно» за фактические ошибки и несоответствие теме. Сочинение он написал так бездарно, что даже профессор Ачивари, прочитав, позвонил матери и мягко сказал: «Анна Тихоновна, ваш Гриша, наверное, переволновался. Но пусть пробует в армии, там дисциплина».

Мать плакала три дня.

А через месяц Гриша подал документы в военкомат.

А потом вернулся — и словно подменили. Взгляд у него изменился, не то чтобы потускнел, а так теперь: вот смотрит он и ничего ему не надо, будто вынули из него что-то. Никуда больше не захотел Гриша: ни в университет поступать заново, ни на работу в город. Осел в родительском доме да так и прирос к этому двору, к этой пыли на улицах, к скрипучей калитке, которую уж двадцать лет грозится починить и всё никак — руки не доходят, да и чёрт с ней. Взял он тогда по возвращении у матери в долг денег, купил «Жигули» и начал таксовать по району — лишь бы колёса крутились и думать ни о чём не надо было. Живёт теперь бобылём: жена не прижилась. А вышло всё как: мать после армии так настрадалась по нему, что отпускать больше никуда не хотела — пусть тут, при её взоре, лучше, надёжнее. А когда Гриша засобирался новую жизнь начать: с женой в другой город уехать, мать сказала: «Плохо мне, Гришечка. Строй пристройку к нашему дому, вместе жить будем, я помогать стану». Но не выдержала Гришина жена тогда ни его апатии, ни свекровьей «заботы» — ушла тихо, без скандалов, собрала сумку, поцеловала калитку — и на вокзал. Так и вышло: любить-то его любили, да только он эту любовь со временем свернул в старый застиранный пиджак, завязал узлом и закинул на чердак, а наружу одно ворчание выставил.

С младшим, Серёгой, всё иначе сложилось. Мать-то, Анна Тихоновна, девочку хотела. Имя уж приготовила — Настенька, ленточку розовую в сундук положила, чепчик купила на базаре. А родился мальчик. Так и осталась та ленточка в сундуке, а с нею — тихая материнская недолюбленность. Серёге с детства внушали: «Ты обязан, ты сам». Старший брат — надежа, а ты уж как-нибудь, своим ходом. Мать хоть и не обижала, но и не ласкала — ей всё Гришечка мерещился, волновал её, а младший сам вырастет, куда денется. Отец, бывало, и заступался, но больше молчал за столом, только усами шевелил.

И ведь Серёга этот поезд жизни догнал. Рванул — сам, без оглядки. Хоть и дорого ему было место — дом, деревня, где он родился и детство провёл, — но он всё равно уехал, с горечью, потому что чувствовал: жизни ему здесь не дадут, задавят. Уехал в Казань, когда едва семнадцать стукнуло. Без денег, без связей, без родительских наставлений — с одним фанерным чемоданчиком. Мать отпустила его легко, только вздохнула: «Ну и айда, тебе там виднее». А отец на прощание молча руку пожал, да провожать не вышел.

Переехал он в Казань в октябре, а в кармане — сто тридцать рублей, перевязанных резинкой.

Первая ночь — на вокзале. Трясся на деревянной скамейке. Утром нашёл в газетном киоске объявление: «Требуется разнорабочий на хлебозавод. Общежитие». И пошёл. Двадцать километров пешком, потому что на трамвай денег жалко.

На хлебозаводе дали комнату на шестерых в подвале — бетонный пол, клопы, запах дрожжей. Работа — грузить мешки с мукой — первые две недели Сергей не мог разогнуть спину, падал на койку лицом вниз и выл в подушку, чтобы никто не слышал. Выл не от боли — от обиды знал: если сейчас сдастся и уедет обратно, мать даже бровью не поведёт. Скажет: «Я же говорила, сидел бы дома». И он представил это её лицо — спокойное, чуть брезгливое, — и наутро поднялся снова.

Через два месяца его заметил мастер цеха, дядька с чугунным лицом по фамилии Мухин. Мухин славился тем, что не держал никого дольше полугода — выжигал лентяев матом. Серёга же делал всё, что не делали другие: подметал пол без напоминания, смазывал шестерни, бегал за сигаретами для старших. Делал не из подобострастия — он просто привык, что если надо, значит, надо.

— Ты чего на разгрузке киснешь? — спросил как-то Мухин, закуривая «Беломор». — Глаза у тебя умные. Давай-ка завтра к семи на наладку, покажу чего.

Сергей запомнил этот день на всю жизнь: пятница, в цеху пахло сдобой, и Мухин, тыкая масляным пальцем в схему автомата, бормотал: «Вот здесь реле, вот здесь контактор. Запомни раз и навсегда: работа не терпит суеты и дураков». Сергей запоминал. Он записывал схемы на клочках обёрточной бумаги, прятал в чемодан, по ночам перерисовывал в тетрадку, которую купил на первую получку.

Мухин набожный был мужик, часто в столовой перед обедом, крестился — быстро, незаметно. Сергей спросил как-то: «Веришь, дядь Мить?» Тот посмотрел, усмехнулся в усы: «Верю — не верю, а хлеб ломать привык. Мать моя, царствие ей небесное, говорила: "Хоть ты, Митька перед едой перекрестись — черти не подступятся"».

Через полгода Мухин перевёл его в ученики наладчика. Зарплата выросла с шестидесяти рублей до девяноста. Соседи по комнате смеялись: «Серёга, ты чего, молодой, а ишь в начальники метишь? Нам бы выпить, а ты всё учебники таскаешь». Сергей улыбался — той кривой улыбкой, которую приноровился выдавать в ответ на любую насмешку, — и молчал. Он знал: если он сейчас сорвётся и пропьёт это преимущество, то назад дороги нет. Назад — это на вокзал, а оттуда — в деревню.

Так и получилось, что в девятнадцать он поступил на вечернее отделение техникума. Экзамены сдал экстерном, за два года вместо трёх. Мухин тогда уже ушёл на пенсию, но оставил Сергею записную книжку с контактами: «Звони этим людям, не стесняйся. Скажи, что от меня, они подсобят». Сергей звонил, договаривался. «Ходил под поклоном», как говаривали в деревне. И вот тогда, через четыре года такой жизни, Сергей услышал наконец то, чего ждал: «Слушай, Серёг, на нашем заводе открывается вакансия мастера смены. Зарплата — двести двадцать. Но туда без опыта не берут. А ты у нас уже… зарекомендованный».

Это слово стоило ему двух лет голодных обедов (хлеб с маргарином и чай без сахара), трёх брошенных девчонок, которые не выдержали его бесконечных смен, но он стал мастером.

В двадцать пять он купил первую машину — «четвёрку», битую, с запахом бензина в салоне. В двадцать семь — начал строить дом. Сам, без бригады, по выходным, после смен. Кладку выучил по книге из техникумовской библиотеки. Всю жизнь он учился у чужих людей.

В тридцать два он приехал в родительский дом на своей машине — новой, ещё пахнущей конвейером. Мать вышла на крыльцо, посмотрела, помолчала. Потом сказала: «Ну, Серёжа, ты, я гляжу, не пропал». И вернулась в дом.

Всю самостоятельную жизнь кланялся Сергей в ноги судьбе. Но выучился, выбился в мастера на заводе, дом построил, детей поднял. Теперь приезжает в отчий дом — статный, из машины выходит неторопливо, гостинцы раздаёт. На старшего брата смотрит молча, с какой-то тяжелой думой, будто хочет спросить: «Ну что, Гриша, отвоевался?» — но не спрашивает. Неловко им. Всегда неловко было.

В том доме, в Казани, я бывал однажды. Сидели мы с Сергеем Армановичем в мастерской. Из приоткрытой двери виднелась кухня, и там, над дверью, я заметил сухую вербу — прошлогоднюю, за косяк засунутую. Мне стало любопытно, я и спросил: «А зачем она там?» Он помолчал немного, потом ответил: «На всякий случай… Мать моя вешала, а я перенял. Дурак, старый наверно». И усмехнулся — той усмешкой, за которой ничего не разобрать.

И  еще странную вещь я у него заметил: в самом дальнем углу, в шкафу за верстаком, где на застеклённой полке пылятся старые резцы и никому не нужные железки, стоял крохотный спичечный коробок. Я было по простоте душевной потянул руку к дверце, а Сергей Арманович усмехнулся краем рта — тем особым смехом, каким усмехаются, когда вот-вот скажут что-то не для всех, — перехватил мою руку и говорит:

— Ты, Саныч, не трогай. Это коробок мой караульный. Я таких по всем углам рассовал — пустые, нарочно кладу на самый край и шкафчик закрываю. А наутро прихожу — первым делом смотрю: здесь ли? Упасть должен был — а стоит? Не падает. Стало быть, никто без меня ночью не лазил, не трогал моё. Паранойя, скажешь? А мне так спокойней.

А еще была там девочка, внучка Сергея, Ульяна. Как раз после разговора про коробок Сергей Арманович отошёл немного, полез в карман за конфетой — вечно при себе носит, для внучки, — и говорит: «Пойдём чай пить, Саныч. Чай у нас байховый, густой — ложка стоит». Вышли в горницу, он начал чай разливать, и тут из коридора его за ногу схватила девчушка — прибежала из школы, портфель бросила, сандалии разбросала. И Сергей Арманович вдруг лицом смягчился, будто масло на тёплой лепёшке. Ульяша тогда, выглянув из-за дедова колена, застеснялась меня, но потом детский интерес переборол стеснение, и она спросила, картавя:

— Деда, а зачем ты за коробком смотришь? Он же пустой. Я открыла его как-то — а там ни спичек, ничегошеньки нет!

Она, видно, подслушала наш разговор за дверью — озорница. Сергей Арманович вздрогнул — не плечом, всем телом, будто она тронула оголённый нерв, до которого никто давно не добирался. Поглядел на внучку долгим, недоуменным взглядом, потом неловко погладил её по голове (рука у него тяжёлая, рабочая) и сказал глухо:

— Пустой? Ну и ладно. Он никому не нужен, значит, такой, а мне вот сгодится ещё.

Ульяша пожала плечами, чмокнула деда в щёку и убежала — пятки засверкали. А Сергей долго ещё сидел, привалившись к стене, и смотрел в окно на дождь. Может, видел там, сквозь тучи, своё море.

Тут мне и вспомнилась их старая семейная история. Вот ведь как повернулось: у Сергея родилась внучка Ульяна, и он в ней души не чаял. Когда приезжал в гости к брату, обязательно водил её в старый дом, показывал ту самую ленточку. «Гляди, — говорил, — Ульянка, для тебя берегли, получается, твоя она». А у девочки губки дрожали.

А через месяц случилось мне побывать в тех местах, где прошло детство обоих братьев. В соседней деревне был престольный праздник — меня пригласили старые знакомые, а я заодно решил навестить отчий дом Сергеевых. Оба брата оказались там: Григорий, как всегда, хозяином — он-то никогда оттуда и не уезжал, только до райцентра за запчастями мотался, — а Сергей приехал на два дня праздник отгулять в родных краях да помочь с крышей: мастер всё-таки на все руки: и шифер положит, и проводку починит, и забор подопрёт.

Утром они взялись за крышу. Сергей наверху, на стремянке, примерял лист шифера, покрикивал вниз: «Подай! Да не тот, вон тот, что справа!» А Гриша внизу, бурчит, шарит по ящику, но подаёт. Сергей протягивает руку вниз, берёт гвозди прямо из братовой ладони — и тут же отворачивается,  чтоб глазами не пересекаться. «Не туда забиваешь, — ворчит Григорий. — Косорукий». «Сам косорукий, — огрызается Сергей, но не слезает, продолжает работу, гвоздь за гвоздём, лист за листом. Солнце уже поднялось высоко, пот градом катился, а они всё возились, переругивались, и никто из них не уходил. Просто делают дело, вместе, да как умеют.

Вечер тогда праздничный прошёл в хлопотах: соседи несли кто что —  один тазик шашлыка, другой — кувшин домашнего вина, третий — чурчхелу, домашнюю, тугую, как резина. Гуляли во дворе, под старой шелковицей. Григорий Арманович ворчал, но видно было — рад. Даже улыбнулся разок, когда Сергей гармонь достал отцовскую. Сыграли «Смуглянку», потом что-то местное, про море. Сергей налил себе вина, потом, не глядя, подвинул стакан к брату. Григорий буркнул что-то, но отхлебнул. И больше к стакану не притронулся — а тот стоял, и Сергей его не убирал.

Братья хоть и не смотрели друг на друга, но плечи их, когда они сидели рядом на лавке, почти соприкасались. Может, из детства это всё шло, когда их сажали за стол по разные стороны, чтоб не баловались, не шептались. А они всё равно тянулись друг к другу: поворачивались, переговаривались тихо, чтобы никто не слышал, под столом касались ногами, а руки их встречались сверху — и мать тут же шлёпала по ним. Привыкли. Вот и сейчас тянутся плечами, а повернуться — не могут.

Глубокой ночью гости разъехались — кто на такси, кто пешком, по пьяным звёздам, братья Сергеевы же, так и не сказав друг другу ни слова, разошлись по своим углам: Григорий — в большую комнату, Сергей — в пристройку, где он когда-то ночевал мальчишкой.

Я же вышел во двор. С гор потянуло прохладой, запахло сухой полынью и спелой айвой из сада Григория Армановича. Месяц уже взошёл, серебряный, жёсткий, будто вырезанный из консервной банки. На перилах крыльца висела старая фуражка — то ли отца, то ли самого Григория, вся в пыли и в птичьем помёте. Я присел на ступеньку. Скрипнула дверь. Григорий Арманович вышел, покряхтел, оглядел двор слезящимися глазами. Заметил меня, но ничего не сказал. Просто сел рядом. Молчание его было тяжёлым, но не злым. Так сидят старые псы, которые уже не лают на прохожих, а только смотрят им вслед, чуя свою скорую дорогу.

Я глянул на него и вдруг ясно понял: ведь и он, и Сергей — оба живут с этими своими «караульными коробками». Только Григорий свой коробок не на полку положил, а прямо в груди держит — у самого сердца. И боится, что кто-нибудь ночью проберётся и украдёт то единственное, что в нём осталось: право быть любимым без всякой заслуги. Да только некому красть и нечего уже. Всё давно утеряно им самим — или роздано не тем, кому следовало.

Мы помолчали. Потом он вдруг встал тяжело, с кряхтеньем, подошёл поближе, положил сухую руку мне на плечо и сказал такое, отчего у меня до сих пор, как вспомню, сердце щемит:

— Я ведь его, Сан Саныч… за что? За то, что мать его не любила, что ли? А может, я оттого и злой, что сам с собой не слажу, что уж про брата говорить.

Замолчал, шмыгнул носом. Потом добавил тише:

— Ты думаешь, я зряшный? Ворчун, старый, брюзга… А я не злой, Саныч. Просто привык так. На меня все надеялись — вот я и… того, сам-то перестал…

Он махнул рукой в сторону тёмного сада.

— А Серёга… ну Серёга молодец. Пусть.

Григорий пустил слезу. Тихо, беззвучно. Капли потекли по щекам, терялись в седой бороде, но он не вытирал их. Потом повернулся и пошёл в дом, тяжело ступая, да придерживаясь за перила. У самого порога он остановился, пошарил рукой в щели меж досок, вытащил что-то, подержал в дрожащих пальцах — не открывая, просто сжал, будто хотел раздавить. И сунул обратно. Но не до конца: уголок остался торчать, белый, на чёрном дереве. Потом шагнул в темноту прихожей, и дверь за ним закрылась. Я промолчал. И хорошо сделал. Ибо что тут скажешь? «Не плачь»? А он и не плачет — так, глаза мокрые, знаете, как у нас говорят: «Мужчина не плачет — мужчина расстраивается». Вот он и расстроился.

Я поглядел ему вслед, потом поднялся на крыльцо и на перилах, там, где он сидел, заметил что-то. Чуть высунувшись из щели между досками, лежал спичечный коробок. Только не на краю, а задвинутый в щель, будто его туда столкнули и забыли — или специально спрятали от ветра. Я поднял его. Лёгкий, пустой. Открыл — ничего. Только на внутренней стороне крышки детской рукой было выцарапано: «Грише». И буква «е» не дописана.

Я закрыл коробок и положил обратно — туда же, в щель.

На другой день утром я снова заглянул к ним во двор. Сергей сидел на той же скамейке, что Григорий вчера. Рядом на перилах лежал тот самый коробок — теперь уже на виду. Старик усмехнулся, достал из кармана своих широких штанов, ещё советских, с пузырями на коленях, другой спичечный коробок — точь-в-точь такой же, пустой. Повертел в пальцах и сказал тихо, в сторону, будто кусту или фуражке:

— Ишь ты. А я думал, у меня одного такая блажь.

Положил он оба коробка рядом — братски — и больше ничего не сказал. Только рукой махнул в сторону главной дороги, что к морю спускалась, — мол, что уж теперь, всё уплыло.

Сергей с Ульяной уехали на третий день, утром. Девочка на прощание махала мне из окна, и в ладошке у неё что-то мелькало — то ли платочек, то ли та самая розовая ленточка, Бог её знает. Григорий стоял в дверях, смотрел в сторону улицы, потом подошёл, тяжело опустился на скамью рядом с братом. Сергей повернул голову, посмотрел на брата и ничего не сказал, только кивнул один раз. И оба отвернулись. Сидели так с минуту. Потом Сергей встал, хлопнул брата по плечу — тяжело, по-мужски, — и пошёл к машине.

Сергей Арманович кивнул мне сухо, хлопнул дверью — и заурчал мотор. А братья, так и не сказав друг другу главного (да какое там главное — двух слов связать не могли, всё: «Гриш, хлеб есть?» — «Есть, Серёг»), расстались. Григорий — на крыльцо, Сергей — в Казань. И каждый взял с собой свой пустой коробок. И я подозреваю, что Сергей Арманович, заперев на ночь дом (а он запирает, ещё как — три замка, цепочка, задвижка), первым делом проверяет: на месте ли?

С тех пор стал я на людей иначе смотреть. Идёт, например, по базару мужик, насупится мрачно, торгуется из-за каждого пучка кинзы, а сам в душе, может, и не злой. Или другой какой — помидоры по восемь раз пальцем тычет, никак не выберет. А я смотрю и думаю: а вдруг и у него там, в груди, припрятан такой же спичечный коробок?

Иллюстрация